X. В. Л.  ПУНДЖА

( Шри Пунджаджи )



ИндияБуддизмМистикаРелигияУчителяПрактикиРазное

X. В. Л. Пунджа
(Шри Пунджаджи)

Глава из книги Дэвида Годмена «Сила присутствия».
Хотя повествование ведется от первого лица, написал рассказ не Пападжи.
Но он проверил записи Дэвида и подтвердил достоверность изложенных в них событий.

*   *   *

Моим наиболее ярким детским воспоминанием является поразительное событие, случившиеся со мной в восьмилетнем возрасте.

Шел 1919 год. Британцы, одержав победу в Первой мировой войне, распустили всех школьников на каникулы, чтобы дети в течение месяца могли участвовать в праздновании (они даже раздали нам специально отчеканенные значки). Жили мы тогда в Фейсалабаде - в той части Пенджаба, что впоследствии отошла к Пакистану. Мама решила, что внеочередные каникулы будут замечательной возможностью посетить родных в Лахоре. Должно быть, все это происходило летом, так как я хорошо помню, что как раз наступил сезон манго.

Вечером, когда мы сидели в лахорском доме наших родственников, кто-то стал готовить на всех молоко с миндалем и манго. Все дети любят этот вкусный напиток, но когда мне протянули стакан, я его не взял. Я не имел ничего против предложенного лакомства, но на меня накатила волна такого покоя и счастья, что я не мог реагировать на внешние события. Мое оцепенение встревожило мать и ее родственниц. Всполошившиеся женщины столпились вокруг меня, пытаясь понять, что случилось и что со мной делать. Мои глаза были закрыты. Хотя я не мог отвечать на вопросы родных, я слышал все, что они говорили, и в моем сознании фиксировались все их попытки вывести меня из ступора. Они трясли меня, шлепали по лицу, щипали за щеки. Некоторые даже подбрасывали меня в воздух, но я физически никак на это не реагировал. Я не упрямился - просто внутреннее переживание было настолько сильным, что парализовало мою способность реагировать на внешние раздражители. Около часа женщины делали все, что приходило им на ум, стараясь вернуть меня в обычное состояние, но тщетно.

Я не был болен, раньше со мной ничего подобного не происходило, и непосредственно перед инцидентом в моем организме не наблюдалось никаких необычных симптомов. Так как все случилось неожиданно, так как это было впервые и так как я, сколько меня ни трясли, не приходил в себя, родные решили, что в меня внезапно вселился злой дух.

В те дни простой человек не имел возможности обратиться к терапевту или психиатру. Если случалось нечто подобное, было принято направлять пострадавшего в местную мечеть, чтобы мулла изгнал бесов. Мы водили к мулле даже своих буйволиц, если те заболевали или переставали давать молоко, - считалось, что экзорцизм и мантры как-то помогут.

Итак, хотя моя семья исповедовала индуизм, меня доставили в мечеть и показали мулле. Он что-то бормотал, размахивая надо мной металлическими клещами (таким был стандартный ритуал экзорцизма). Потом мулла в свойственной ему оптимистичной манере заявил, что скоро со мной все будет в порядке. Но его старания привести меня в обычное состояние оказались такими же безрезультатными, как и предшествовавшие им попытки моих родных. Меня, все еще парализованного, принесли домой и уложили в постель. Целых два дня я оставался в этом состоянии покоя, счастья и блаженства; я не мог ни с кем общаться, но осознавал все происходящее вокруг.

По прошествии двух дней мои глаза открылись. Мама (пылкая сторонница Кришна-бхакти) подошла и спросила: "Ты видел Кришну?" (Заметив, что я очень счастлив, она отказалась от первоначального предположения об одержимости и решила, что мне были ниспосланы мистические переживания, связанные с Божеством, которому она поклонялась.) "Нет, - ответил я. - Я просто был очень счастлив, и это все, что я могу сказать". Я так же мало понимал, что со мной произошло, как и мои близкие. Я не знал, что внезапно одарило меня сильнейшим и парализующим счастьем.

Мать продолжала расспрашивать меня, и я сказал: "Было огромное счастье, огромный покой, огромная красота - такие большие, что я не могу о них рассказать". В действительности это было непосредственным восприятием истинного "Я", о котором я еще ничего не знал. Прошло много лет, прежде чем я осознал, что со мной тогда случилось.

Моей маме не хотелось отказываться от своего предположения. Она принесла картинку с изображенным на ней Кришной-ребенком: "Ты видел что-нибудь похожее?" И опять я ответил: "Нет, не видел".

В нашем доме мать пела Кришна-бхаджаны. Замуж она вышла в шестнадцать лет, а меня родила в восемнадцать. Когда происходили описываемые события, она была еще молодой. Многие люди приходили к нам на бхаджаны, привлеченные не только чудесным голосом матери, но и ее редкой красотой.

Хотя мамино предположение не соответствовало моему непосредственному опыту, она каким-то образом убедила меня, что ощущение счастья является результатом прикосновения к Кришне. Она старалась сделать из меня бхакта Кришны и говорила, что если я буду медитировать на Кришну и повторять Его имя, то мои переживания рано или поздно повторятся. Для меня это было очень весомым аргументом. С тех самых пор, как мои глаза открылись и я вышел из ступора, меня не покидало сильнейшее желание вновь ощутить испытанное однажды блаженство. Так как я не знал никаких иных способов вернуть его, я последовал совету матери и стал поклоняться Кришне. Мама обучила меня тонкостям всех ритуалов и культовых церемоний. Вскоре во мне развилось сильное чувство любви к образу Кришны. Я быстро забыл, что стал бхактом только чтобы вернуть то состояние, в котором пребывал два дня. Я был настолько очарован Кришной, так влюблен в Его облик, что любовь к Нему вытеснила желание возвратиться к переживанию счастья.

Особенно меня привлекало изображение Кришны в виде ребенка - то самое, которое мать показала мне после того, как я вышел из оцепенения. Лицо маленького Кришны казалось мне таким неописуемо прекрасным, таким магнетически-притягательным, что мне было совсем нетрудно направить на Него всю свою любовь и преданность. Я настолько погрузился в бхакти, что Кришна стал являться мне - в том же образе, что на картинке. Он постоянно приходил ко мне по вечерам, играл со мной и даже пытался спать в моей кровати.

В то время я был совершенно невинным; я не понимал, что имею дело с одним из величайших Божеств индуизма и что некоторые бхакты Кришны всю жизнь поклонялись своему Господу в надежде удостоиться Его мимолетного взгляда. По наивности я думал, что для Кришны вполне естественно приходить в мою спальню и играть со мной.

Его физическое тело было таким же реальным, как мое (я мог прикоснуться к Нему), но часто Кришна являлся мне в более тонкой форме. Я видел Его, даже когда укрывался одеялом с головой. И когда я закрывал глаза, передо мной все равно стоял образ Кришны. Этот Кришна был чрезвычайно игривым. Он появлялся после того, как я ложился в постель, и Его неистощимые выдумки и проказы прогоняли от меня всякий сон. Когда ощущение новизны Его визитов слегка ослабло, я почувствовал, что посещения Кришны несколько обременительны - Он не давал мне спать даже тогда, когда я был сильно уставшим. Обдумывая, как удалить Его из детской, я решил, что было бы неплохо послать Его к моей матери. Я знал, что она пылко предана Кришне и будет счастлива, если увидит Его.

Как-то я спросил Кришну: "Почему бы Тебе не пойти спать к моей маме? Ты не даешь мне уснуть. Иди лучше к ней". Но общество моей матери Кришну, по-видимому, не привлекало. Он ни разу не уходил взглянуть на нее, предпочитая проводить время со мной.

Как-то вечером мама подслушала нашу беседу и спросила:

- С кем ты разговариваешь?
- С твоим Кришной, - нашелся я. - Он беспокоит меня по ночам и не дает спать. Я вижу Его даже с закрытыми глазами - иногда даже отчетливее, чем с открытыми. Порой я накрываюсь одеялом с головой, но все равно вижу Его. Он всегда хочет спать в моей кровати, но, пока Он здесь, я не могу уснуть.

Мать вошла в комнату, но Кришну не увидела. За все время посещений Кришной нашего дома она так ни разу и не смогла посмотреть на Него.

Когда Кришны не было, мне всегда хотелось Его увидеть. Мне очень хотелось встретиться с Ним и поиграть. Единственной проблемой было то, что часто Он заставал меня набегавшимся за день до усталости, не желающим ничего, кроме сна.

Кришна приходил не каждый вечер: иногда я Его видел, а иногда - нет. Я никогда не сомневался в Его реальности; у меня и мысли не было о том, что это какое-то видение. Как-то я даже отправил Ему почтовую открытку, в которой описал, насколько сильно я Его люблю. Я бросил открытку в почтовый ящик и ничуть не удивился, когда почтальон принес от Кришны ответ - со всеми марками и почтовыми штемпелями. Кришна был для меня настолько реальным, что переписываться с Ним казалось вполне естественным делом.

Приход Кришны в мою жизнь повлек за собой потерю интереса к учебе. Я сидел в классе, делая вид, будто внимательно слушаю, но мои сердце и ум были с Кришной. Иногда изнутри поднимались волны блаженства; я растворялся в переживаниях и терял контакт с внешним миром.

С тех пор как я впервые ощутил неописуемое внутреннее блаженство, во мне всегда присутствовало стремление найти Бога. Внутренняя жажда постоянно заставляла меня подсознательно искать выхода этим чувствам. Например, когда мне было около одиннадцати лет, наш дом посетила группа садху. Меня сразу же потянуло к ним, и я попытался присоединиться к их группе. Я сказал: "Мои родители умерли. Не позаботитесь ли вы обо мне?" Они согласились, и я вместе с ними ушел километров на двенадцать от города. Ничего не знавшие родители несколько дней лихорадочно искали меня повсюду. В конце концов им кто-то сказал, что ребенка видели с этими садху, и родители добрались до нашего лагеря.

Помню, как отец, найдя меня, все повторял: "Я думал, ты потерялся! Я думал, что ты потерялся!"

Я же нисколько не раскаивался в своем приключении: "Как я мог потеряться? Что я, буйвол, чтобы потеряться и не знать, где нахожусь? Я всегда знаю, где я". Я совершенно не понимал беспокойства родителей и не был благодарен им за заботу обо мне. Присоединившись к садху, я просто пытался утолить свою жажду общения с Богом. Я зашел настолько далеко, что сказал отцу: "Зачем вам было искать меня и почему ты не хочешь оставить меня с Богом?" Отец, естественно, не позволил мне остаться там. Он высказал садху все, что думал об их безответственном поведении, и забрал меня в город.

Мои одноклассники воплощали свои фантазии, играя в войну или воображая себя известными спортсменами или правителями. В отличие от них мне хотелось имитировать садху. Я ничего не знал о внутренней жизни таких людей и вполне довольствовался внешним подражанием. Особенно мне запомнился день, когда я решил изображать нагого садху и уговорил участвовать в этой игре свою сестру. Мы разделись, обсыпались древесной золой (вместо вибхути) и сели, скрестив ноги, у костра, разведенного нами в саду. Это был максимум того, что мы могли сделать, - о медитации и йоге мы ничего не знали. Когда один из соседей случайно увидел за забором обсыпанную пеплом голую девочку, он, ясное дело, был шокирован. Нам же (из-за абсолютной невинности) даже в голову не пришло, что девочкам не следует выходить из дому без одежды. Сосед позвал нашу мать, и игра была резко прекращена.

Следующее мое выдающееся духовное приключение имело место, когда мне было около тринадцати лет. Началось все с того, что в школьном учебнике истории я увидел изображение Будды. Картинка иллюстрировала тот период его биографии, когда он пытался жить, съедая за день лишь одно зернышко риса. Лицо его было прекрасным, но тело - сущий скелет, лишь кожа да кости. Хотя я ничего не знал об учении Будды, сам он мне сразу же очень понравился. Просто я полюбил его чудесное лицо и решил, что должен стараться подражать Пробужденному. На картинках Будда медитировал под деревом. Но я в то время не знал, что он медитирует; я даже не знал, что такое медитация. Поэтому я решил: "И я так могу. Я сяду, скрестив ноги, под деревом и уподоблюсь Будде". Я стал сидеть со скрещенными ногами под розовым кустом, росшим в нашем саду, и чувствовал себя счастливым оттого, что моя жизнь начинает соответствовать идеалам той личности, которую я полюбил.

Чтобы добиться еще большего сходства, я решил превратить свое тело в такой же скелет, как на картинке. У нас дома было заведено, что дети брали у матери на кухне сервированный поднос и шли есть в детскую или в сад. Это позволило мне освободиться от еды: когда никто не видел, я выходил на улицу и отдавал все собакам. Через какое-то время я вообще перестал есть. Я так похудел, что мои ребра выпирали из-под кожи, как у Будды. Это меня очень радовало, и я гордился новым состоянием своего тела. Особенно счастлив я был, когда одноклассники, обратив внимание на мою худобу, прозвали меня Буддой.

Отец работал на железной дороге. В то время он был станционным смотрителем в Балучистане, далеко от дома, поэтому мы редко видели его - в основном, когда он приезжал в отпуск. Где-то через месяц от начала моего поста он в очередной раз приехал домой и был поражен, как я похудел за время его отсутствия. Он стал таскать меня по докторам, требуя, чтобы они определили, что со мной случилось. Никто не заподозрил, что я умышленно голодаю. Один врач сказал: "Он такой худой потому, что очень быстро растет. Хорошо кормите его, давайте побольше молока и сухофруктов".

Мать последовала советам эскулапов, слегка дополнив их предписания - она каждый день говорила мне: "Ешь больше масла, ешь больше масла". Уличные дворняжки толстели и очень радовались изменениям в моем рационе.

Учебник истории, в котором я увидел изображение Будды, был простым пособием для детей. В нем приводились основные биографические факты, но концепции медитации и просветления не были адекватно объяснены. Очевидно автор не думал, что эти чрезвычайно важные моменты могут заинтересовать детей. Так что я оставался в полном неведении о том, что Будда делал под деревом и в чем величие достигнутой им цели. Тем не менее он мне чрезвычайно нравился, и я продолжал стараться максимально походить на него.

В книге я прочел, что Будда носил оранжевую одежду и что он просил пожертвования, ходя от двери к двери с чашей для подаяний. Я решил, что при некоторой изобретательности смогу скопировать эти особенности. У моей матери было белое сари, которое показалось мне идеальным материалом для изготовления буддийской рясы. Тайком я стащил сари и покрасил его охрой в цвет одежд Будды. Я обернул ткань вокруг себя так, как считал правильным, и стал играть в нищенствующего монаха. С чашкой для подаяния я ходил по улицам Фейсалабада, прося милостыню. Прежде чем вернуться домой, я переодевался в обычную одежду, а оранжевое сари прятал в бумажный пакет, который лежал у меня среди учебников. Мне казалось, что там его никто не увидит.

Один из моих друзей узнал, что я делаю, и сказал мне: "Это тебе просто так не сойдет. Кто-нибудь опознает тебя и расскажет твоим родным". Будучи уверенным, что смогу делать все тайно, я ответил: "Твои родители знают меня. Я переоденусь и пойду просить милостыню к вам. Если я обману твоих родителей, значит, смогу обмануть кого угодно".

Я замотался в сари, для пущей маскировки измазал лицо пеплом, взял чашу для пожертвований и отправился к ним домой. Было около восьми часов вечера, так что сумерки способствовали сохранению моего инкогнито. У двери я стал взывать: "Бхикша! Бхикша!" (прежде я слышал такой призыв от садху). До сих пор по голосу меня никто не узнавал, поэтому я не старался изменить его.

Подруга моей матери подошла к двери, не подавая виду, что я ей знаком, и пригласила войти: "Свамиджи, бабаджи, войдите и поешьте". Я вошел вслед за ней, играя назначенную себе роль: "Дочь моя, - сказал я (хотя был младше ее лет на тридцать), - у тебя будут дети и ты получишь много денег". Я слышал, что свами именно так благословляют женщин. Большинство представительниц прекрасной половины человечества хотят иметь деньги и сыновей, поэтому бродячие свами не скупятся на подобные обещания, надеясь получить взамен хороший прием и вкусную еду.

Тут она рассмеялась, отстранила мою чашу и сказала, что сразу узнала меня; "Вид у тебя - что надо, но голос очень уж знакомый". Потом она позвала мужа и объяснила ему, что происходит. Он с пренебрежением сказал мне: "Да каждый узнал бы тебя! Притворность твоего нищенства в любом случае быстро бы раскусили". Тут засмеялся я, так как днем просил подаяние в его лавке и получил от него медную пайсу". Я показал ему эту монету. Он несколько смутился: "Должно быть, я был занят разговором с покупателями. Наверное, я дал тебе пайсу не глядя". "Нет, неправда, - ответил я. - Вы видели меня очень хорошо. Собирая пожертвования, я прошел мимо вашей лавки. Вы увидели меня, окликнули и дали денежку прямо в руку. Я так хорошо замаскировался, что могу продолжать это занятие до тех пор, пока не заговорю с кем-то, способным узнать меня по голосу".

Супругов позабавило мое шутовство. Они не знали, что я, нарядившись в измятое крашеное сари, откалываю такие шутки регулярно, поэтому ничего не сказали моим родителям, и я мог продолжать свою эпопею перевоплощения.

У моей матери было всего три сари. Вскоре после того, как я взял белое, она постирала два других и стала искать третье, чтобы надеть на себя. Понятно, что найти его она так и не смогла. Меня она ни о чем не спрашивала: я не был девочкой, и она даже не допускала мысли, что пропажа сари как-то связана со мной. В конце концов она решила, что, должно быть, дала его дхоби, который потерял его или забыл вернуть.

Мое превращение в Будду вступило в завершающую стадию, когда я узнал, что он проповедовал в многолюдных местах. Информация о новой грани его жизни привела меня в возбуждение - мне захотелось подражать ему и в этом. Я ничего не знал о буддизме, но отсутствие знаний не казалось мне препятствием для начала проповеди.

В центре нашего города стояла башня с часами. Рядом с ней возвышалась платформа, с которой местные политики обращались с речами к народу. Это был самый центр Фейсалабада; именно здесь начинались все дороги, ведущие к другим городам. Я привычно нарядился, уверенно поднялся по ступенькам и начал свою первую публичную речь. Трудно сказать, о чем я говорил, - во всяком случае, не о буддизме, о котором мне абсолютно ничего не было известно. Но помню, что говорил я очень прочувствованно и убежденно. Я обращался к прохожим с большим воодушевлением, периодически вздымая руки к небу и поднимая палец, когда хотел подчеркнуть важность сказанного (в жестикуляции я подражал политикам, выступления которых мне случалось видеть).

Я решил, что моя карьера оратора началась успешно и что мною сделан еще один шаг на пути к имитации всех аспектов жизни Будды. При случае я старался ходить к башне и произнес там немало проповедей. К несчастью, Фейсалабад был небольшим городком; рано или поздно меня должны были узнать. Не удивительно, что однажды меня засек сосед и рассказал о моих проделках матери. Вначале она отнеслась к сообщению скептически: "Вряд ли это был он. Откуда ему взять оранжевую одежду?" Но потом она вспомнила о пропавшем сари, пошла к шкафу, в котором у меня лежали учебники, и нашла бумажный пакет. Игра закончилась - находка вдребезги разбила мою карьеру "буддо-подражателя".

Этот абсурдный, но забавный эпизод своего детства я теперь считаю отражением тогдашнего состояния моей психики. Я страстно стремился к Богу, но мог направить свое стремление лишь на известные мне образы божеств. Нечто во мне чувствовало божественность Будды, и мои наивные детские попытки идти по его стопам были просто проявлением жгучего желания найти Бога. Я не озорничал - поступать так меня побуждала некая сила. Всплыли какие-то старые санскары, подталкивающие меня к Реальности, к истинному "Я". Все это было попыткой найти способ вернуться в пережитое однажды состояние счастья и покоя, которые были опознаны мной как моя внутренняя реальность.

Мама не очень рассердилась на меня. Мы всегда хорошо понимали друг друга, и она смогла увидеть комизм ситуации. Так как она родила меня очень молодой, наши отношения скорее походили на отношения брата и сестры, а не сына и матери. Мы вместе играли, пели и танцевали, и часто даже спали в одной кровати.

Я уже упоминал, что моя мать была пылкой последовательницей Кришна-бхакти. Надо также отметить, что у нее был гуру - известный учитель веданты, хорошо знавший множество философских трактатов и весьма авторитетно разъяснявший их на лекциях. Его излюбленным текстом был "Вичара-сагар" индийского святого Нишчаладаса. Моя мама могла с чувством цитировать большие отрывки из этого произведения. Много лет спустя, познакомившись со Шри Раманой Махарши, я узнал, что ему тоже нравилась эта книга и что он даже сделал ее краткую тамильскую версию, назвав перевод "Вичарамани-мала".

Мама заучила со слов гуру множество санскритских шлок (стихов), которые повторяла в разное время суток. Традиционная ведантийская садхана осуществляется посредством отрицания ложного и отождествления с истинным. Садхак повторяет ту или иную махавакью (медитируя на ее смысл) - например, "Я есмъ Брахман" - или старается разрушить отождествление с телом, повторяя (и стараясь добиться соответствующего ощущения): "Я - не тело; я - не кожа; я - не кровь" и т. д. Смысл в том, чтобы создать такое обрамление ума, которое убеждало бы человека, что его истинная природа - это "Я", а не ошибочное отождествление с телом.

Моя мать часто повторяла все эти стихи типа "я - не...", которые казались мне очень смешными. В сердце я был бхактом. Я признавал любую садхану, порождающую любовь к Богу и преданность Ему, но не видел смысла в бесконечном механическом перечислении того, чем человек не является. Принимая душ, мама повторяла нараспев: "Я - не моча; я - не экскременты: я - не желчь" и т. п. Для меня это было слишком. Однажды я крикнул: "Что ты там делаешь - моешься или чистишь туалет?" Это так рассмешило мою мать, что она перестала повторять и засмеялась.

Мамин гуру посоветовал мне записаться в местную библиотеку, в которой имелся хороший набор духовных книг. Я стал читать трактаты по веданте и книги индийских святых. Именно в этой библиотеке я познакомился с "Йога-васиштхой" -книгой, которая всегда радовала меня. Однажды я попытался взять книгу о Свами Раматиртхе -индийском святом, который в двадцать с чем-то лет ушел отшельником в Гималаи и погиб там в тридцатичетырехлетнем возрасте. У меня были особые основания прочесть эту книгу: Раматиртха был старшим братом моей матери и мне хотелось узнать о нем побольше.

Библиотекарь следил за направлением моих книжных штудий со все возрастающей настороженностью. В среднем классе индийского общества довольно распространено проявление умеренного интереса к духовности, но когда интерес начинает перерастать в наваждение, внутренние "тормоза" отказывают. Благонамеренный библиотекарь, очевидно, решил, что я отношусь к религии слишком серьезно и могу закончить так же, как мой дядя. Многие семьи горевали, когда их молодые родственники уходили из дома, становясь садху и отправляясь странствовать по Гималаям. Библиотекарь из самых лучших побуждений не дал мне этой книги. Позже он отправился к моей матери, чтобы предупредить ее о моем нездоровом (с его точки зрения) интересе к мистицизму. Мама не прислушалась к его предупреждениям. В центре ее собственной жизни находилась садхана, поэтому она была рада, что сын проявляет сходные наклонности.

Гуру моей матери очень симпатизировал мне. Он рекомендовал мне читать определенные книги и часто давал духовные советы. У гуру был земельный участок и целое стадо коров, так что в то время, когда он не был занят духовным наставничеством, ему приходилось заботиться о хозяйстве. Однажды он удивил маму, сказав: "Отдай мне твоего сына. Я сделаю его своим наследником и духовным преемником. После смерти вся моя собственность перейдет к нему. Я буду также заботиться о его духовном развитии, но все это - при одном условии: он не должен жениться, должен оставаться брахмачари. Если он захочет и ты согласишься, я полностью возьму на себя всю заботу о нем".

Мама очень уважала этого человека, но была слишком привязана ко мне, чтобы согласиться на его предложение. Что касается меня, то я тоже относился к этому гуру с большим уважением. Если бы моя мать согласилась, я бы с радостью пошел к нему.

Примерно в это же время мать хотела отвести меня к другому свами, чтобы я получил от него особые духовные советы. Эта идея мне не понравилась. Я сказал: "Если ты отведешь меня к нему, я сначала проверю, действительно ли он победил все страсти. Как только мы придем, я сразу же влеплю ему пощечину. Если он рассердится, значит, не может владеть собой. Если же он останется спокойным, тогда я буду его слушать и выполню все его указания". Мама знала, что я вполне способен на такое. Не желая, чтобы моя непочтительность породила проблемы, она отказалась от своей задумки.

Однажды (тогда мне было лет пятнадцать) я зашел в дом друга во время праздника Холи. Его мать угостила меня пакорами, приготовленными для торжества. Я с удовольствием съел две. Они были очень вкусными, и я попросил еще. К моему удивлению, она отказала. Я видел, что она приготовила очень много пакор и что собирается наделать их еще больше; мне было непонятно, почему она отказывается дать еще парочку. Только потом я понял, что она положила в пакоры бханг и не хотела, чтобы я получил избыточную дозу этого наркотика. В те дни во время праздников листья бханга добавляли в пищу сплошь и рядом. Например, на свадьбе бханг делал людей очень веселыми и разжигал у них аппетит. Свадьба -замечательный повод для обжорства.

После бханга гости чувствуют волчий голод и могут полноценно участвовать в празднестве чревоугодия.

Я пришел домой и сел ужинать. Моя мать готовила чапати. Я не наелся, хотя съел все, что она приготовила, поэтому попросил добавки. Она сделала еще несколько лепешек, но и они не утолили мой голод. Я ел их по мере приготовления и не мог остановиться, пока не поглотил штук двадцать. Тут мама поняла, что случилось. Она засмеялась и сказала: "Ты ел бханг, да? Кто накормил тебя бхангом?" Я рассказал ей о пакорах, и она опять засмеялась. А я начал понимать, почему мать друга ограничила меня двумя пакорами. Они не только возбудили мой аппетит, но и слегка опьянили меня.

В ту ночь мы все спали в одной комнате. Около полуночи я встал с постели, сел в падмасану и громко произнес: "Ты не мой отец! Ты не моя мать!" Затем я погрузился в глубокую медитацию. Родители проснулись, но мое поведение их не встревожило; они просто удивились, что съеденный бханг все еще действует на меня.

Я просидел с закрытыми глазами часов до трех ночи, когда родители вновь проснулись от странных незнакомых звуков, исходивших из моих уст. Они старались разбудить меня, но глубокая медитация и не собиралась прерываться. Мать, решив, что я брежу, потребовала от отца, чтобы тот отправился на поиски врача. Задание не из легких - если учесть, что все происходило среди ночи, после праздника. Тем не менее в конце концов лекарь был приведен.

Врач тщательно осматривал меня, а родители ждали в беспокойстве. Я сознавал, что делает врач, слышал реплики взволнованной матери, но не мог выйти из медитативного состояния и начать вести себя как все люди. Потом врач огласил заключение, к которому пришел. "Поздравляю! - сказал он моим родителям. - У вас очень хороший сын, просто замечательный парень. В его организме нет никаких отклонений от нормы. Он просто погрузился в глубокую медитацию. Через некоторое время он естественным образом выйдет из нее и будет совершенно нормальным".

Я находился в этом состоянии всю ночь и весь следующий день. Днем я продолжал издавать странные звуки, которые никто не понимал - до тех пор, пока в дом не зашел местный пандит. Он прислушался к моим словам, вышел во двор и объявил: "Мальчик произносит санскритские фразы из Яджурведы. Где он ее изучал?"

Может быть, я изучал Яджурведу в прошлой жизни, а в то время я знал пенджаби (свой родной язык), урду (язык местных мусульман) и немного персидский. Я не знал санскрита и никогда не слышал о Яджурведе. Очевидно, бханг активизировал ту часть памяти, в которой хранятся знания из прошлых жизней. Как и предсказал врач, я в конце концов вернулся в нормальное - без знания санскрита и Веды - состояние и снова стал жить как прежде.

Следующее необычное переживание настигло меня лет в шестнадцать. Я учился в школе имени Свами Даянанды, основавшего в XIX веке индуистское реформаторское движение Арья самадж (которое и опекало школу). Собственно, это был интернат, и я спал в общей спальне с другими ребятами. Было заведено каждое утро садиться во дворе полукругом и слушать молитву, которая всегда заканчивалась словами "Ом, шанти, шанти" ("Ом, мир, мир"). Затем на флагшток поднималось знамя с изображенным на нем символом ОМ. Мы все вскакивали и восклицали: "Слава дхарме! Слава Матери-Индии! Слава Свами Даянанде!"

Однажды утром по окончании молитвы слова "Ом, шанти, шанти" вызвали оцепенение моего тела. Меня парализовало точно так же, как в восьмилетнем возрасте, когда в Лахоре мне предложили манговый напиток. Внутренне меня переполнял неописуемый покой и счастье. Я осознавал все, что происходит вокруг меня, но был неспособен даже пошевелить пальцем, не мог никак реагировать на внешние раздражители. Остальные мальчишки вскочили и салютовали знамени, я же остался сидеть парализованным.

Когда учитель, ответственный за молитву, увидел меня сидящим, он подумал, что мне просто лень встать или что я так проявляю свою непочтительность. Он внес мое имя в список тех, кого должен наказать директор школы. Это означало, что следующим утром мне предстояло пойти к директору, который высечет меня. Учитель ушел, так и не узнав об истинной причине моей неподвижности. Тем временем соученики начали надо мной смеяться. Когда они поняли, что я не могу отвечать на их насмешки, они решили инсценировать похороны. Ребята меня подняли, положили, как труп, себе на плечи и начали изображать похоронную процессию, направляющуюся к месту кремации. Я стал участником их игры, так как просто не мог возразить или сопротивляться. Натешившись вдоволь, они занесли меня в помещение и бросили на кровать. Так я пролежал весь остаток дня - парализованный, но исполненный покоя и счастья.

На следующее утро я уже был в нормальном состоянии и пошел к директору за наказанием. Директор взялся за розгу, но, прежде чем он пустил ее в дело, я спросил: "Простите, но что я сделал не так?" Директор об этом ничего не знал - ему просто передали список провинившихся (учителям не разрешалось самим наказывать учеников). Он справился у того учителя, который направил меня к нему, и сказал, что я накануне проявил непочтительность.

Я ответил, что на самом деле вовсе не отказывался встать; на меня напало оцепенение и я не мог двигаться. Я рассказал ему о переживаниях, которые нахлынули на меня после слов шанти шанти, которыми завершалась утренняя молитва.

Директор был очень хорошим человеком. Он поддерживал деятельность Махатмы Ганди и работал совершенно бесплатно, ибо считал, что индийские дети должны расти и получать образование в лоне индуизма. В те дни большинство школ были либо государственными и светскими, либо являлись христианскими учебными заведениями, основанными миссионерами с Запада. Как сторонник и пропагандист ценностей и идеалов индуизма, директор счел абсурдом наказывать меня за мистические переживания, вызванные звуками индуистской молитвы. Он отпустил меня восвояси, а в последующие годы мы стали хорошими друзьями,

Мой неослабевающий интерес к Кришне стал причиной невысокой успеваемости, не позволившей поступить в колледж. В восемнадцать лет я начал работать коммивояжером. Работа мне нравилась, потому что благодаря ей я мог колесить по всей Индии. В 1930 году, когда мне исполнилось двадцать, отец решил, что я должен жениться. Лично я не был в восторге от этой идеи, но, чтобы избежать семейных скандалов, согласился взять в жены девушку, выбранную моим отцом. Так я стал семейным человеком; у меня появились дочь и сын.

На протяжении нескольких лет мой давнишний интерес к Кришне уживался с новой увлеченностью - национально-освободительным движением. Чтобы эта часть моего рассказа была вам понятна, нужно кое-что знать об условиях, в которых мы тогда жили и работали.

В тридцатые годы политика интересовала всех. Владычество Британии над Индией трещало по всем швам. В воздухе витала убежденность в том, что стоит лишь правильно организоваться и поднатужиться, как колониальной оккупации придет конец. Ганди, лидер борьбы за независимость, развернул кампанию ненасильственного сопротивления, надеясь, что если большинство индийцев откажутся подчиняться требованиям британцев, то те признают страну неуправляемой и предоставят нас самим себе. Для меня эта теория была неприемлемой; я всегда верил в прямой путь и считал, что нужно противостоять британцам силой. Я думал: "Что следует делать, когда в твой дом ворвались какие-то люди, полностью заняли его, а нас заставляют бегать вокруг них и выражать им свое почтение?" Ганди ответил бы: "Вежливо попросить их уйти, а если они не согласятся, отказываться выполнять их приказы". Мне такой подход казался трусостью. Я знал, что захватчики, присвоившие чужую собственность, не прислушаются к вежливым просьбам. Поэтому я предпочел бы взять в руки палку и выгнать их силой.

Но как это сделать? Британцы были хорошо организованы, и я понимал, что прямое физическое нападение вряд ли пробьет заметную брешь в структуре их власти. Я решил действовать по-другому: развить в себе йогические сиддхи и использовать их в борьбе с англичанами. Я зачастил с ночными визитами на кладбище; моя идея состояла в том, чтобы научиться вызывать духов усопших, подчинить их себе, а затем направить их на англичан. Я довольно преуспел в вызывании духов и даже обрел над ними такую власть, что они выполняли мои приказы. Но вскоре я понял, что эти существа весьма слабосильны и не могут служить эффективным оружием в борьбе с колонизаторами.

Тогда я бесстрашно присоединился к патриотам, решившимся на вооруженную борьбу. В принципе, мы представляли собой группу сопротивленцев, стремившихся развернуть против правительства партизанскую войну: атаковать их ключевые военные, экономические и политические объекты. Я научился делать бомбы и ждал, когда же наконец увижу настоящие боевые действия.

Наша группа устроила подрыв поезда вице-короля Индии, направлявшегося в Пешавар (впрочем, в этой операции я не был задействован непосредственно). В нашем распоряжении находилось довольно примитивное снаряжение: мы осуществляли взрыв не дистанционным нажатием кнопки, а использовали бикфордов шнур. Из-за этого было потеряно несколько секунд, и в результате взорванным оказался не вагон вице-короля, а соседний с ним. Главе колониальной власти удалось отделаться испугом.

После этого теракта британские власти встрепенулись. Началась широкомасштабная охота на людей, в результате которой было арестовано большинство руководителей нашей группы. Меня не вычислили, и я остался на свободе. Аресты оказались для нашей организации серьезным ударом; нарушилась вся ее структура. Тогда некоторые из нас решили пойти другим путем. Как раз была в разгаре Вторая мировая война и англичане активно рекрутировали индийцев в армию. Мы решили, что нам надо проникнуть в вооруженные силы, изучить стратегию и тактику ведения войны, а когда наступит время - мы вышли бы на авансцену борьбы за независимость. Кое-кто из нас также думал, что, научившись воевать, мы сможем дезертировать и присоединиться к Индийской национальной армии, сражавшейся с британцами на стороне Японии. Я подал заявление в Индийскую военную академию, и меня сразу зачислили в курсанты (британцам, похоже, не было известно о моей партизанской деятельности).

Вскоре я понял, насколько нереалистичными были наши планы. Мы не смогли бы составить действенное ядро военного переворота, а сломать жесткую иерархическую армейскую машину было практически невозможно.

Перед лицом реальных обстоятельств мой интерес к революции начал угасать. Это может показаться странным, но в вышеописанный "военный" период жизни моя одержимость Кришной и любовь к Нему совершенно не ослабли. По-прежнему при мысли о Нем я ощущал блаженство и довольно часто входил в экстатические состояния, в которых терял власть над своим телом. Например, однажды, спускаясь по улице города, я услышал, как кто-то произнес: "Кришна". Это упоминание Его имени исполнило меня таким восторгом, что я едва удержал себя в руках. Меня захлестывали волны бхакти, и я чуть не впал в транс прямо на городском тротуаре.

Чтобы оставаться в армии, нужно было выглядеть нормальным здравомыслящим военным. Открытое проявление любви к индусскому богу, мягко говоря, не приветствовалось и могло поставить крест на моей карьере. Поэтому мне приходилось жить двойной жизнью. Днем я надевал на себя маску строгого сагиба-офицера, а вечером за закрытой дверью превращался в гопи Кришны. Я отпускал своего денщика, приказав ему не беспокоить меня после пятичасового чаепития. Это позволяло мне проводить весь вечер с возлюбленным Кришной. Меня не привлекала джапа (повторение имени Кришны) или поклонение Его недвижимым портретам и скульптурам. Я хотел, чтобы ко мне пришел сам Кришна (как это часто бывало в детстве); хотел выражать свою любовь непосредственно Ему самому.

Я представлял себя Радхой, возлюбленной Кришны. Мне казалось, что если я смогу достаточно хорошо имитировать Ее, то Кришна появится передо мной. Я надевал на себя сари, браслеты, бусы и даже красил губы и подводил глаза. Я действительно начинал чувствовать себя Радхой, наряжающейся для божественного Возлюбленного. И это срабатывало; Кришна появлялся, и я мог отдавать Ему свое сердце. На утро после того, как Кришна являлся мне, на моем лице оставался отпечаток счастья и божественной любви. Один из старших офицеров интерпретировал мое состояние как результат пьянства и приказал бармену не наливать мне больше трех рюмок в день. Тот ответил, что я вообще никогда не пью. Это было чистой правдой, но командир не поверил. Он просто не мог себе представить, что можно настолько лучиться счастьем, не накачавшись предварительно алкоголем.

За время недолгого пребывания в армии мои националистические амбиции сошли на нет, тогда как влечение к Кришне усилилось настолько, что я уже почти не мог думать ни о чем другом. Для бхакта, одержимого Кришной, армия - далеко не лучшее место. Поэтому я решил уйти в отставку. Сделать это во время войны было нелегко, но, заручившись поддержкой сочувствовавшего мне старшего офицера (которому я объяснил свои затруднения), я снова стал гражданским лицом.

Дома меня ждал гнев отца. Он считал, что моему поступку нет оправдания: имея на руках жену с детьми, я отказался от многообещающей карьеры, не позаботившись подготовить себе какое-то иное место. Он был прав - в армии меня ждало блестящее будущее. Мои соученики по офицерскому училищу, чья военная карьера продолжилась, после обретения в 1947 году Индией независимости заняли все важнейшие руководящие посты в армии. Но меня это не привлекало. Я хотел только найти Бога и быть рядом с Ним.

После ухода из армии у меня не было желания искать работу. Мне казалось, что я должен найти духовного учителя, который помог бы мне совершенствоваться в любви к Кришне. Периодически Кришна одаривал меня Своим присутствием, но мне хотелось видеть Его постоянно. Так как мне не удавалось вызывать Кришну по своей воле, я решил, что мне нужен учитель, который обучит меня делать это (или сам будет делать это для меня). Таким образом, в моем представлении гуру должен был обладать единственным качеством: видеть Кришну и быть способным показать Его мне. Остальные качества и способности духовного учителя меня не интересовали.

Вооружившись этим критерием, я отправился бродить по Индии. Я посетил почти все известные ашрамы и повидал наиболее известных духовных учителей. Я встречался со Свами Шиванандой, Тапованом Свами, с Анандамайи Ма, Свами Рамдасом, с двумя Шанкарачарьями и множеством менее известных духовных лиц.

К кому бы я ни прибыл, я задавал один и тот же вопрос: "Видели ли вы Бога? Можете ли показать Бога мне?" Ответы тоже были схожими. Все пытались дать мне мантру или научить медитации. Они подчеркивали, что Бог - не кролик, которого фокусник достает из шляпы. Если я хочу видеть Бога, то должен посвятить этому годы строгой садханы.

Такой ответ меня не устраивал. Я говорил всем этим свами и учителям: "Я спрашиваю, можете ли вы показать мне Бога. Если можете сделать это, не откладывая в долгий ящик, так и скажите. Если за это надо что-то заплатить, прямо скажите сколько, Я согласен на любую цену. Я не хочу сидеть здесь, год за годом повторяя вашу мантру. Мне надо видеть Бога сейчас. Если вы не можете показать мне Его прямо сейчас, я пойду искать того, кто может". Так как никто из встреченных мною не сказал, что может показать мне Бога, я в конце концов вернулся в дом отца - несколько поостывшим и лишенным иллюзий.

Вскоре после моего возвращения у дверей нашего дома появился нищенствующий садху. Я пригласил его войти, накормил и задал все тот же важнейший для меня вопрос: "Можете ли вы показать мне Бога? Если нет, то не знаете ли кого-то, кто способен это сделать?".

К моему огромному удивлению, садху сказал: "Да, я знаю того, кто может показать тебе Бога. Если ты отправишься к этому человеку, это будет именно то, что тебе надо. Его зовут Рамана Махарши".

Раньше я этого имени не слышал, поэтому спросил, где живет незнакомец. "В Шри Раманашраме, что в Тируваннамалае", - последовал ответ. Об этом месте я прежде тоже ничего не слышал, поэтому спросил, как туда добраться.

Садху все мне подробно объяснил:

- Поездом едешь до Мадраса. Там идешь на станцию Эгмор, откуда ходят узкоколейные составы. Едешь по узкоколейке до Виллупурама. Там надо сделать пересадку на поезд, идущий до Тируваннамалая.

Я записывал все эти подробности со смешанными чувствами. Мне было радостно, что в Индии нашелся наконец человек, который может показать мне Бога, но у меня не было денег на поездку к нему. Все сбережения, сделанные за время военной службы, я уже потратил в ходе своего безуспешного паломничества. На помощь отца рассчитывать не приходилось - он не одобрял моих духовных странствий, считая, что вместо того, чтобы заботиться о своей семье, я зря трачу время и деньги.

Когда я сказал, что хочу поехать на Юг к еще одному свами, отец рассердился: "А как же жена и дети? Мало того, что ты ушел из армии, так теперь, потворствуя своему безумному поиску духовных приключений, хочешь умотать на другой конец Индии?" Денег он мне, конечно, не дал.

Через пару дней я встретил в городе старого приятеля, владельца чайной.

- Сто лет тебя не видел, - сказал он. - Я слышал, что ты ушел из армии?
- Да, - ответил я. - Так для меня лучше.
- И чем ты сейчас занимаешься?
- Ничем. Хотелось бы найти какую-нибудь работу.
- Присаживайся. Я угощу тебя молоком - бесплатно, ведь ты сейчас безработный.

Я сел за столик и стал просматривать лежавшую на нем газету. Так как мне только что напомнили о моем безработном положении, я открыл страничку с разделом "Предлагается работа". Одно из объявлений выглядело так, словно его составили специально для меня: "В Мадрас требуется армейский офицер в отставке". Британской армии нужен был отставной офицер на должность заведующего базой, поставляющей товары в магазины, обслуживающие военнослужащих. Я посмотрел на указанный адрес и увидел, что офис находится в Пешаваре (близлежащем городе). Я послал туда заявление, приложив свою фотографию в военной форме, и меня сразу же приняли на работу. Мало того - мне даже дали деньги на проезд в Мадрас и сказали, что на работу мне выходить только через месяц. Таким образом, у меня появилась возможность поехать к Махарши и побыть рядом с ним, прежде чем я начну работать. Это был 1944 год; мне тогда исполнилось тридцать четыре.

Последовав совету садху, я доехал поездом до Тируваннамалая. Ашрам Махарши находится на другом конце города, в трех километрах от станции, поэтому я нанял воловью повозку, которая должна была доставить туда меня с вещами. Как только мы приехали, я соскочил с телеги, бросил сумку в мужском общежитии и пошел к человеку, который может показать мне Бога. Заглянув через окно, я увидел, что на кушетке сидит тот самый садху, который в Пенджабе заходил ко мне домой. Я почувствовал к нему неприязнь. "Это обманщик, - подумал я. - Он явился в мой дом в Пенджабе, сказал, чтобы я ехал в Тируваннамалай, после чего сел на поезд и приехал сюда раньше меня". Я так разозлился, что решил даже не заходить в комнату, где он сидел. Мысленно приписав ему длинный список мошенничеств, свидетелем которых мне довелось стать во время первого паломничестве по Индии, я вернулся в общежитие и начал собирать вещи.

Я уже был готов уехать на той же повозке, на которой приехал, когда ко мне подошел один из старожилов (позже я узнал, что его зовут Фрамджи и что он владелец кинотеатра в Мадрасе) и спросил: "Не с севера ли Индии вы приехали? Вы выглядите как северянин". "Да, с севера", - ответил я. Тогда он, видя, что я собираюсь уезжать, спросил: "Разве вы не только что прибыли? Вы не хотите остаться здесь хотя бы на пару дней?"

Я поведал ему, как очутился в Тируваннамалае, а в заключение сказал: "Этот человек ездит по стране, рекламируя себя. Я не хочу его видеть. Я приехал сюда потому, что он сказал, будто здесь находится некто, способный показать мне Бога. Если он действительно может показать мне Бога, почему он не сделал этого, когда мы встретились в Пенджабе, у меня дома? Зачем он заставил меня ехать в такую даль? С таким человеком я не хочу иметь ничего общего".

Фрамджи возразил:

- Нет, вы ошиблись. За последние сорок восемь лет он ни разу не покидал этот город. Вы или спутали его с кем-то, или он явился вам в Пенджабе посредством своих мистических сил, в то время как его физическое тело оставалось здесь. Такое бывает; однажды сюда прибыла молодая американка, которая рассказала похожую историю. Вы уверены, что не обознались?
- Конечно, - ответил я. - Я узнал этого человека и уверен, что это был именно он.
- В таком случае оставайтесь. Я познакомлю вас с комендантом, и он поселит вас.

Я согласился просто из любопытства. Произошло нечто непонятное, и мне хотелось выяснить, что именно. Я решил, что надо лично встретиться с Махарши и наедине попросить его объяснить свое странное поведение.

Выяснилось, что Махарши никогда не дает частных аудиенций, поэтому я собрался попробовать встретиться с ним, когда большая комната, в которой он принимает посетителей, будет относительно пустой.

Я пообедал в ашраме. После еды Махарши в сопровождении секретаря пошел в свою комнату. Больше с ним никого не было. Я не знал неофициального правила, согласно которому с 11:30 до 14:30 Махарши никто не беспокоил. Управляющий решил, что тот нуждается в нескольких часах послеобеденного отдыха. Но так как Махарши сам не устанавливал запрета на послеобеденные встречи, было найдено компромиссное решение: двери комнаты оставались открытыми, но всех учеников и посетителей активно отговаривали посещать Шри Раману в течение данных трех часов. Все это было мне неизвестно, и я направился к Махарши, решив, что выбрал подходящее время для беседы.

Секретарь (его звали Кришнасвами) попытался меня остановить: "Не сейчас. Приходите в полтретьего". Но Махарши услышал наш разговор и сказал, что я могу войти к нему.

Настроен я был довольно воинственно. "Это вы приходили ко мне домой в Пенджабе?" - спросил я, но Махарши хранил молчание.

Я попробовал опять: "Приходили ли вы ко мне в дом и посылали ли меня сюда? Это вы тот человек, который направил меня сюда?" И снова Махарши не отвечал. Так как он не желал отвечать ни на один из этих вопросов, я перешел к основной цели своего визита: "Можете ли вы видеть Бога? Если да, то способны ли сделать так, чтобы я тоже Его видел? Я готов заплатить любую цену, даже отдать жизнь - если вы покажете мне Бога".

Тут Махарши заговорил: "Я не могу показать тебе Бога или сделать так, чтобы ты Его видел, потому что Бог не является объектом, который можно видеть. Бог - тот, кто видит. Пусть тебя не заботят объекты, которые можно увидеть. Найди того, кто видит". Еще он добавил (как бы упрекая меня за желание видеть того Бога, который вне меня и отделен от меня): "Только ты есть Бог".

Его слова не произвели на меня большого впечатления. Мне показалось, что это еще одна из тех многочисленных отговорок, которых я в избытке наслушался от разных свами по всей стране. Сначала он пообещал мне показать Бога, а теперь говорит, что не только он, но и никто другой не сможет этого сделать! Я пропустил слова Махарши мимо ушей и уже готов был выбросить память об этом человеке из своей головы; я никоим образом не настраивался на переживания, которые охватили меня после его слов о необходимости найти то "Я", которое хочет видеть Бога. Но, сказав это, Махарши посмотрел на меня, и, когда он смотрел мне в глаза, меня бросило в дрожь. Мое тело пронзила вибрация нервной энергии. Все мои нервные окончания словно танцевали, и волосы встали дыбом. Я ощутил в себе духовное Сердце. Это не физическое сердце, а то, что является источником и поддержкой всего существующего. Оно сияло лазоревым светом. Когда Махарши смотрел на меня, я в состоянии внутреннего безмолвия чувствовал, что этот бутон распускается. Я говорю "бутон", но не надо понимать это буквально. Было бы вернее сказать, что нечто во мне, напоминающее цветочный бутон, раскрывалось и цвело в Сердце. И хотя я говорю "Сердце", это не значит, что "цветение" было локализовано в конкретном месте тела. Это Сердце, Сердце моего сердца, не находилось ни внутри тела, ни вне его. Я просто не способен описать свои переживания точнее. Все, что могу сказать, - в присутствии Махарши, под его взглядом, Сердце раскрылось, расцвело. Это было весьма необычное ощущение, которого я раньше никогда не испытывал. Я не ожидал ничего подобного, и все происходящее оказалось для меня полной неожиданностью.

Хотя в присутствии Махарши я испытал эти весьма сильные переживания, его утверждения "Только ты есть Бог" и "Найди того, кто видит" мне не очень понравились. Ни его слова, ни пережитое в его присутствии не поколебало мою решимость искать Бога вне себя. "Чем быть шоколадом, лучше им лакомиться", - думал я. Мне хотелось оставаться неслитым с Богом, чтобы наслаждаться блаженством общения с Ним.

Во второй половине дня я стал рассматривать учеников Махарши, причем смотрел на них сквозь призму представлений фанатичного бхакта Кришны. Я видел, что они просто молча сидят, ничего не делая. "Похоже, что никто из них не повторяет имени Бога. Ни у кого нет малы для джапы. Разве они могут быть хорошими учениками?" Тогда мое представление о духовной практике было довольно ограниченным. Должно быть, все эти люди медитировали, но с моей точки зрения они просто тратили время впустую.

Когда я обратил критический взгляд на Махарши, относительно него у меня возникли аналогичные мысли. "Этот человек должен подавать ученикам пример, а он просто молча сидит и ничего не рассказывает о Боге. Похоже, что и он сам не повторяет имени Бога и никак не сосредоточивает на Нем свое внимание. Его ученики-бездельники сидят вокруг него, ничего не делая, потому что он сам тоже не делает ничего. Разве может показать мне Бога этот человек, который не проявляет к Нему никакого интереса?"

Такие мысли роились у меня в голове, порождая неприязнь к Махарши и его ученикам. У меня еще было время до начала работы, но я не хотел терять его в ашраме, наполненном духовными лентяями. Я отправился на другую сторону холма Аруначала. В нескольких километрах к северу я нашел в лесу на склоне отличное тихое место. Там я остановился, чтобы в одиночестве спокойно творить джапу Кришне.

Я оставался там около недели, будучи погруженным в свою духовную практику. Часто мне являлся Кришна, и мы проводили время в совместных играх. В конце концов я почувствовал, что надо возвращаться в Мадрас и готовиться к выходу на работу. Прежде чем уехать, я решил еще раз посетить ашрам, чтобы попрощаться и сказать Махарши, что мне больше не нужна его помощь - я своими силами добился ежедневного лицезрения Бога.

Когда я предстал пред Махарши, тот спросил:

- Где ты был? Где ты жил это время?
- На другой стороне горы, - ответил я.
- Что ты там делал?

Он дал мне прямо в руки козырную карту! Я самодовольно сказал:

- Играл с моим Кришной.

Я очень гордился своим достижением и чувствовал свое превосходство над Махарши, так как был абсолютно уверен, что за это время ему Кришна не являлся.

- О, действительно? - спросил Махарши. Он выглядел удивленным и заинтересованным. - Очень хорошо, замечательно. А сейчас ты Его видишь?
- Нет. Я вижу Его, только когда Он является мне в видениях.

Я по-прежнему был очень доволен собой, так как считал, что мне были дарованы эти видения, а Махарши - нет.

- Значит, Кришна приходит, играет с тобой, а потом уходит? Так что же это за Бог, который появляется и исчезает? Настоящий Бог должен быть с тобой постоянно.

Отсутствие у Махарши интереса к моему визионерскому опыту несколько охладило меня, но не настолько, чтобы захотелось прислушиваться к его советам. А он сказал, что мне следует перестать искать внешнего Бога и надо найти Источник, узнать, кто же на самом деле хочет видеть Бога. Это было для меня уже чересчур. Я всю жизнь являлся бхактом Кришны и не мог рассматривать духовный поиск в иных терминах, чем стремление к личному Богу.

Хотя меня не привлекали советы Махарши, в нем самом было нечто такое, что меня вдохновляло и притягивало к нему. Я попросил у него мантру, надеясь, что он санкционирует мой собственный духовный путь.

Махарши отказался (позже, в Мадрасе, он таки дал мне мантру - во сне). Тогда я спросил, не посвятит ли он меня в санньясины. Мне не очень хотелось выходить на работу. Я подрядился работать в Мадрасе, просто чтобы увидеть Махарши. Но в санньясе (монашестве) он мне тоже отказал. Таким образом, не получив от Махарши ничего, кроме хорошего нового опыта и плохих (как мне казалось) советов, я вернулся в Мадрас, чтобы приступить к работе.

X. В. Л. Пунджа
X. В. Л. Пунджа

Мне удалось снять неплохой дом, достаточно просторный, чтобы вместить мою семью, и я начал работать. Работа как таковая меня не интересовала, но я подходил к ней ответственно и прилежно трудился, так как должен был заботиться о жене и детях. Но все свое свободное время и энергию я отдавал общению с Кришной. Дома в алтарной комнате я проводил пуджу, предупредив жену, чтобы она никогда не беспокоила меня во время этого занятия. Каждый день я вставал в полтретьего и приступал к садхане. Я читал повествования о Кришне, или Упанишады, или Гиту, но, в основном, был занят джапой (повторением имен Кришны). Я синхронизировал джапу с дыханием. Подсчитав, что в сутки я делаю 24 тысячи вдохов и выдохов, я решил, что должен повторять за день имя Кришны хотя бы столько же раз. (Мне казалось, что если хотя бы одно дыхание не сопровождалось повторением имени Кришны, то этот вдох был сделан впустую.) Я решил, что поставил перед собой сравнительно легко достижимую задачу.

Потом у меня появилась новая мысль: "Ведь в моей жизни были годы, когда я не повторял мантры совсем. Значит, тогда я дышал впустую. Если увеличить количество повторений до 50 тысяч в день, то я смогу наверстать упущенное в детстве". Вскоре я достиг и этой цели, синхронизировав повторение с фазами дыхания.

В алтарной комнате я повторял имена Кришны с половины третьего до девяти тридцати. Потом я шел в офис и в десять приступал к работе. После работы я возвращался домой, закрывался в алтарной и творил джапу до тех пор, пока не наступало время спать. Спал я тоже в алтарной. Таким образом, я устранился от общения с членами своей семьи; я даже перестал с ними разговаривать.

Как-то около двух часов ночи я услышал за дверью чьи-то голоса. Я знал, что это не жена - ее я приучил не беспокоить меня, если я в алтарной. Мне подумалось, что это, наверное, приехали в гости родственники из Пенджаба. Обычно поезд из Пенджаба прибывает в Мадрас вечером, но он мог запоздать на несколько часов, а приехавшие на нем - потратить еще какое-то время на поиски моего дома. Мне стало интересно, кто бы это мог быть, и я открыл дверь. Представьте себе мое удивление, когда за дверью я увидел не родственников, а сияющие фигуры Рамы, Ситы, Лакшманы и Ханумана. Я не мог понять, что они тут делают. Всю свою жизнь я призывал Кришну, никогда не испытывая к Раме особого влечения или интереса. Тем не менее я с огромным благоговением простерся пред ними в поклоне.

Сита подняла руки на уровень плеч, ладонями ко мне, и заговорила: "Мы пришли к тебе из Айодхьи, потому что Хануман сказал нам, что в Мадрасе живет великий бхакт Кришны". Я смотрел на Ее воздетые руки и видел все линии на Ее ладонях. Наверное, эта картина навсегда врезалась в мою память - всякий раз, когда я вспоминаю это видение, я вижу линии на Ее ладонях так же четко, как в тот день, когда божественные гости предстали передо мной. Насколько я понял, их тела не были обычными человеческими телами, поскольку сквозь них я мог смутно видеть предметы, расположенные за ними. Божественные гости были невероятно прекрасными.

Через некоторое время я увидел пейзаж: гору и парящего в небе Гаруду: он летел ко мне, но не достигал меня. Пока все это происходило, я полностью потерял чувство времени. Казалось, прошло всего несколько минут, но тут я услышал голос жены, которая предупреждала, что если я сейчас не выйду из дому, то опоздаю на работу. Таким образом, все длилось где-то с полтретьего до половины десятого, в результате чего я впервые не повторил установленные (собой для себя) 50 тысяч имен Кришны. Хотя видение внушало мне благоговение, я чувствовал себя виноватым, так как пренебрег джапой. В офисе я никому не сказал о ночном переживании, потому что свел общение с сотрудниками к минимуму. Я говорил, только когда осуществлялись какие-то деловые операции, а в остальное время молчал.

Вечером, когда я собрался наверстать пропущенную утром джапу, выяснилось, что я больше не могу повторять имя Кришны. Ум почему-то отказывался подчиняться мне. И читать духовную литературу я тоже больше не мог. Ум был спокоен, в нем отсутствовали все мысли, но он отвергал все мои попытки сосредоточиться на каком-либо духовном объекте. Просто мистика какая-то: четверть века имя Бога всецело заполняло мое сознание, а теперь я не мог повторить его ни разу! Я сразу же отправился к главе мадрасского отделения Миссии Рамакришны (тогда ее возглавлял Свами Кайласананда) и сказал ему, что у меня проблемы с садханой. Я объяснил, что на протяжении многих лет воспевал имя Бога и читал духовную литературу, но теперь, вопреки всем моим усилиям, ум не хочет концентрироваться ни на чем, связанном с Богом.

Свами Кайласананда ответил, что я переживаю этап, который христиане называют "темной ночью души". На этой стадии садхак, посвятивший духовной практике не один год, вдруг обнаруживает, что ему стало очень трудно следовать садхане или что его усилия не венчаются никаким положительным результатом. Кайласананда попросил меня не прекращать попыток и посоветовал регулярно посещать устраиваемые Миссией сатсанги - он думал, что в такой обстановке мне будет легче вновь сосредоточиться на Боге. Этот совет не показался мне мудрым. Я никогда больше не заходил в Миссию Рамакришны; не ходил я и ни на какие иные собрания. Я посетил в Мадрасе еще нескольких известных свами, но все они говорили примерно одно и то же: "Не переставай прилагать усилия, посещай наши сатсанги, и ты наверняка справишься со своей проблемой". Но я никогда не ходил на эти встречи - совет не пришелся мне по душе, да и сами советчики не казались компетентными. Я видел, что они являются хорошими садхаками, но я также чувствовал, что у них нет опыта непосредственного общения с Богом, которое, как я считал, позволило бы им правильно оценить происходящее со мной.

И тут я вновь вспомнил о Махарши из Тируваннамалая. Как-то в моей алтарной комнате меня посетило видение: я увидел смеющегося Махарши. Тогда я не придал этому значения, но теперь моя оценка данного события начала меняться. Я думал: "Этот человек каким-то образом появился у моей двери в Пенджабе и направил меня в Тируваннамалай. Я прибыл туда и в присутствии Махарши испытал очень сильные переживания. Должно быть, этот человек способен дать мне дельный совет. Возможно, явившись мне здесь в видении, он хотел, чтобы я снова повидал его в Тируваннамалае. Как бы то ни было, раз в Мадрасе есть еще один человек, чье мнение мне небезразлично, то надо съездить к нему и послушать, что он скажет". Меня по-прежнему совершенно не привлекала философия Махарши, но сама его личность была притягательной.

На следующей неделе мне выпало работать в субботу только до обеда. Воскресенье всегда было выходным, поэтому в субботу я сел на поезд и опять отправился к холму, у которого жил Махарши. Как и в свое первое посещение, я чувствовал, что у меня личное дело и мне вновь хотелось найти возможность поговорить с Махарши наедине. Я снова использовал уже удавшуюся один раз уловку - пошел к нему после обеда. Я знал, что в это время зал пуст. Как и в первый раз, секретарь пытался убедить меня прийти позже, но Махарши снова вмешался и разрешил мне войти и поговорить с ним.

Я сел напротив Махарши и начал рассказывать ему свою историю:

- Четверть века я придерживался садханы, состоящей преимущественно из повторения имен Кришны. Совсем недавно я повторял имя Кришны 50 тысяч раз в день. Также я посвятил много времени чтению духовной литературы. Потом мне явились Рама, Сита, Лакшмана и Хануман. И после их ухода я стал не способен продолжать свою духовную практику. Я больше не могу повторять Имя. Я не могу читать книги. Я не могу медитировать. Внутренне я очень спокоен, но у меня больше нет ни малейшего желания сосредоточиваться на Боге. Я не могу делать этого, даже если пытаюсь. Что со мной стряслось и что теперь мне делать?

Махарши посмотрел на меня и спросил:

- Как ты добрался сюда из Мадраса?

Его вопрос показался мне неуместным, но я вежливо ответил:

- Поездом.
- И что происходило, когда поезд прибыл на станцию Тируваннамалай? - спросил он.
- Хм... Я сошел с поезда, выбросил билет и нанял повозку до ашрама.
- А когда ты приехал в ашрам и расплатился с извозчиком, что стало с повозкой?
- Она уехала; скорее всего - в город, - сказал я, все еще не понимая, куда он клонит.

И тут Махарши объяснил:

- Поезд привез тебя на место. Ты сошел с него, потому что он тебе больше не нужен. Он доставил тебя, куда требовалось. То же самое и с повозкой. Когда она привезла тебя в Раманашрам, ты сошел с нее.
Тебе больше не нужны ни поезд, ни повозка. Это средства передвижения, доставившие тебя сюда. Теперь ты тут, и ты не нуждаешься в них. Это же произошло и с твоей садханой. Джапа, медитация и чтение книг привели тебя к твоему духовному назначению. Больше они тебе не нужны. Не ты бросил свою духовную практику - она оставила тебя по собственной инициативе, ибо отыграла свою роль. Ты прибыл на свое место.

Затем он пристально посмотрел на меня. Я почувствовал, что все мое тело и ум омывают волны чистоты. Единственный взгляд Махарши очистил меня. Я чувствовал, что он смотрит мне прямо в Сердце. Под его магическим взглядом я ощутил, что каждый атом моего тела стал чистым. Мне словно было даровано новое тело. Осуществлялся процесс преображения: старое тело атом за атомом умирало, а вместо него создавалось новое. И вдруг я понял! Я осознал, что этот человек, который разговаривал со мной, есть то, чем я уже являюсь, чем я всегда был. Я вдруг опознал свое "Я". Я умышленно говорю "опознал", так как в непосредственном переживании увидел, что это несомненно именно то состояние покоя и счастья, которое я уже испытал в восьмилетнем возрасте в Лахоре (когда не мог взять стакан с манговым коктейлем). Безмолвный взгляд Махарши вернул меня в то изначальное состояние, но теперь оно стало непрерывным. То "я", которое так долго искало Бога вне себя (так как хотело вернуться в состояние, испытанное в детстве), исчезло в непосредственном знании и постижении истинного "Я", которое Махарши вновь показал мне. Я не могу точно описать свои переживания - книги правы, когда говорят, что словами этого не передать. Я могу говорить только о сопутствующих явлениях. Я могу сказать, что каждая клетка, каждый атом моего тела вдруг воспрянули, распознав то "Я", которое оживляет и поддерживает их. Но саму суть переживаний описать я не могу. Я совершенно не сомневался в том, что мой духовный поиск завершен, но источник этой убежденности просто неописуем.

Я простерся пред Махарши в почтительном поклоне. Я наконец понял, чему он учил и учит. Он говорил мне, что не надо быть привязанным к личному Богу, так как все формы преходящи. Он мог видеть, что главным препятствием на моем пути был прекрасный облик Кришны и моя привязанность к Нему. Он посоветовал мне игнорировать появление всех эфемерных богов и попытаться найти Исток и постичь природу того, кто хочет этих богов видеть. Он пытался указать мне на истинное и вечное, но я глупо и упрямо не придал значения его совету.

Задним числом теперь я понимаю, что вопрос "Кто я?" - единственный вопрос, которым мне следовало задаться много лет назад. В восьмилетнем возрасте я непосредственно узнал высшее "Я", а всю последующую жизнь просто пытался вернуться к этому осознанию. Мать убедила меня, что преданность Кришне позволит вернуть пережитое; она направила меня на поиск внешнего Бога, который, по ее словам, должен был даровать мне те переживания, к которым я так стремился. За многие годы духовных исканий я встретил сотни садху, свами и гуру, но никто из них не поведал мне простую истину так, как этот сделал Махарши. Никто из них не сказал: "Бог в тебе. Он не отделен от тебя. Только ты есть Бог. Если ты, задавая себе вопрос "Кто я?", найдешь источник ума, ты увидишь в своем Сердце Бога в образе "Я"". Если бы я встретил Махарши раньше, прислушался к его учению и практически применил услышанное, может быть, мне не понадобились бы все эти годы бесплодных внешних поисков.

Я должен сделать еще одно замечание относительно величия Махарши. После того как мне явился Рама, я обошел весь Мадрас в поисках совета относительно восстановления своей садханы. Все свами говорили мне разные благоглупости, потому что, в отличие от Махарши, не могли видеть мои Сердце и ум. Когда же я потом пришел к Махарши, он не посоветовал мне продолжать прилагать усилия - он видел, что я достиг состояния, в котором уже никогда не вернусь к прежней садхане. Он сказал: "Ты прибыл". Он знал, что я готов к Постижению, и своим божественным взглядом он поднял меня до своего собственного состояния. Истинный Учитель смотрит в твой ум и Сердце, видит, в каком состоянии ты находишься, и дает дельный совет, который всегда уместен. Совет тех людей, которые не утвердились в "Я", основан на знаниях, полученных из книг или понаслышке. Такие советы часто просто глупы. Истинный учитель никогда не собьет с толку ложным советом, ибо он знает, что тебе нужно и в каком состоянии ты находишься.

Прежде чем продолжить повествование, перечислю еще раз основные ступени своего духовного роста, потому что они иллюстрируют, как в общем случае протекает процесс Самоосознания. Во-первых, должна быть устремленность к Богу, любовь к Нему или желание освобождения. Без этого ничего невозможно. В моем личном случае тот опыт, который я получил восьмилетним мальчиком, породил во мне столь сильное стремление к Богу, что я четверть века искал Его как сумасшедший. Устремленность к Богу, к Самоосознанию подобна внутреннему пламени. Его надо зажечь и раздувать, пока оно не заполыхает так, что испепелит все остальные желания и интересы. Чтобы помешать Самоосознанию, достаточно всего лишь одной мысли, не совпадающей со стремлением "хочу к Богу" (или "хочу Самоосознания"). Если возникают иные мысли, значит, внутренний огонь еще не разгорелся как следует. Все годы, когда я был экстатичным бхактом Кришны, я раздувал пламя любви к Богу, и в этом огне все остальные желания сгорели. Если этот внутренний огонь горит достаточно долго и с должной интенсивностью, то в конце концов Б нем перегорит и эта единственная, центральная, всепоглощающая устремленность к Богу (к "Я"). Это существенный момент, так как Самоосознание не состоится до тех пор, пока не уйдет и это последнее желание. После исчезновения этого завершающего желания наступит безмолвие, не нарушаемое никакими мыслями. Это еще не конец, а просто состояние ума, в котором больше не появляются мысли и желания. Именно это произошло со мной в Мадрасе после того, как мне явился Рама. Меня покинули все мысли и желания - настолько, что я уже не мог продолжать свою прежнюю духовную практику. Многим людям в своей жизни удавалось бросить краткий взгляд на "Я". Иногда это происходит спонтанно, нередко - в присутствии просветленного учителя. После таких проблесков сознание, как правило, возвращается в обычное состояние, так как по-прежнему присутствуют мысли и латентные (но не погасшие окончательно) желания. "Я" примет, поглотит и полностью уничтожит лишь тот ум, который совершенно свободен от васан. Именно в таком состоянии мой ум находился те несколько дней, пока я оставался в Мадрасе. Но просветление тогда еще не наступило, потому что не хватало завершающего штриха - нужна была милость моего учителя; я должен был сесть перед ним, услышать от него "Ты прибыл" и поверить ему; надо было, чтобы он посредством своего божественного взгляда передал мне свою энергию и благодать. Когда взгляд Махарши встретился с моим свободным от васан умом, "Я" воспрянуло и разрушило ум, который навсегда прекратил свою деятельность. Осталось только "Я".

Я уже говорил, что бхактом Кришны меня сделала мать. Однако после Самоосознания я понял, что она оказалась просто инструментом; корни моей исключительной привязанности к Кришне уходят в прошлую жизнь, когда я был йогом в Южной Индии. После того как я обрел знание о своей прошлой жизни, мне стали понятны многие особенности жизни нынешней. В прошлой жизни я был великим бхактом Кришны. У меня было множество учеников, и я построил храм Кришны, в котором установил большое алтарное изваяние из белого камня. В той жизни я часто входил в нирвикальпа-самадхи, но так и не осознал высшее "Я". Мне помешало, в частности, сексуальное желание, которое я испытывал по отношению к одной из служанок. Она происходила из низкой касты, поэтому служила в ашраме уборщицей и выполняла другую непрестижную работу. Я внешне никак не проявлял своего влечения к ней и упорно старался подавить это чувство, но полностью от него так и не избавился. Когда я родился X. В. Л. Пунджей, эта женщина (в своем новом воплощении) стала моей женой. Этой единственной васаны оказалось достаточно, чтобы я снова воплотился и создал семью с той, к которой испытывал влечение. Так действует карма.

Моя жизнь в качестве йога-кришнаита закончилась необычно и, можно сказать, кошмарно. Я вошел в нирвикальпа-самадхи и оставался в нем двадцать дней. Ученики решили, что я умер - в моем теле не было заметно никаких признаков дыхания и кровообращения. Из деревни привели "знающего человека", чтобы он определил, осталась ли в моем теле прана. Он тщательно осмотрел мою телесную оболочку, а потом объявил, что просверлит в ней отверстие и выяснит, осталась ли еще в теле жизнь. "Эксперт" взял инструмент для вскрытия кокосов и проделал им дырку в моем черепе. Посмотрев внутрь, он изрек, что я мертв. После такого вердикта ученики сожгли меня в яме-солшдхи, которую выкопали рядом с храмом.

Так я был сожжен заживо. Я осознавал все, что делал человек, продырявивший мне голову, и понимал, что меня собираются сжечь, но не мог на это никак отреагировать - настолько глубоко был погружен в нирвикальпа-самадхи. Все это странным образом напоминало то мое состояние, в которое я вошел в восьмилетнем возрасте (когда меня переполняло такое счастье и покой, что я, хотя и осознавал все происходящее вокруг, не мог никак на это отреагировать).

Много лет спустя, снова поселившись (в нынешнем воплощении) на Юге, я отправился посмотреть на этот храм. В прошлой жизни я так хорошо запомнил дорогу к нему, что мог указывать маршрут водителю такси, хотя длинный путь от станции изобиловал развилками и поворотами. Все выглядело именно так, как сохранилось в моей памяти. Установленное мною белокаменное изваяние Кришны по-прежнему находится в храме. Вот только мое надгробие не сохранилось - река поменяла русло и теперь протекает там, где раньше была моя могила.

Махарши сказал, что мне не надо искать внешних проявлений Бога - Кришну или кого-либо еще, - потому что все они эфемерны. Я последовал его совету (после того, как он показал мне, кто я есть), но образы богов продолжают являться мне. Даже теперь, спустя десятилетия после завершения моего духовного поиска, Кришна по-прежнему регулярно приходит ко мне. Когда бы Он ни появился, я чувствую все ту же огромную любовь к Нему, но теперь Он не может обратить мой взор на что-либо иное, кроме высшего "Я".

Попробую объяснить: в детстве я думал, что тело Кришны реально, потому что можно было к нему прикоснуться. Тогда я не знал, что осязаемость не является истинным критерием реальности. Реально то, что вечно и неизменно. Под данное определение подпадает только бесформенное "Я". Теперь я могу сказать, что, когда Кришна появлялся в моей детской комнате, это было временным, нереальным феноменом, имевшим место в Сознании - единственной реальности. И все остальные явления мне Кришны относятся к этой же категории. Ныне меня, отождествившегося с истинным "Я", величие богов (даже стоящих передо мной) не ослепит и не введет в иллюзию; я знаю, что сила и красота, которую они являют, иллюзорны. Во мне, в моем высшем "Я" присутствует все могущество и великолепие, так что мне нет нужды искать эти качества в ином месте.

После моего преображения, происшедшего в присутствии Махарши, моя внешняя жизнь, в основном, оставалась прежней. Я вернулся в Мадрас, ходил на работу и старался обеспечить свою семью всем, чем только мог. По выходным (или если у меня накапливалась приличная сумма денег) я приезжал в Тируваннамалай, садился у стоп своего учителя и грелся в лучах его сияния. От того циничного скептика, который во время первого визита агрессивно противостоял Махарши, не осталось и следа. Меня переполняла любовь к Учителю. Первые несколько месяцев после Самоосознания у меня не было никаких мыслей. Я приходил в офис и выполнял свои обязанности, но при этом в моей голове не появлялась ни одна мысль. То же самое было и когда я отправлялся в Тируваннамалай. Сидел ли я в зале рядом с Махарши, бродил ли вокруг холма или делал покупки в городе - все совершалось без какой-либо ментальной активности. Всюду простирался океан безмолвия, по поверхности которого не пробегала даже и рябь мыслей. Я вскоре понял, что ум и мысли не являются непременным условием мирской деятельности. Если человек осознал истинное "Я", попечительство о его жизни берут на себя высшие силы. Все его действия совершаются спонтанно и с максимальным эффектом - хотя на них не было затрачено никаких ментальных усилий.

Я часто привозил в ашрам на выходные свою семью и сослуживцев. Похоже, что Махарши особо выделял среди них мою дочь. За время жизни в Мадрасе она овладела тамильским в достаточной степени, чтобы общаться с Махарши на его родном языке. Во время наших посещений они всегда играли вместе и хохотали.

Однажды моя дочь села перед Махарши и вошла в состояние, которое внешне воспринималось как глубокий медитативный транс. Когда колокол позвал на обед, я не смог ее разбудить. Махарши посоветовал оставить ее в покое, и мы пошли есть без нее. Вернувшись, мы застали ее в том же месте и в прежнем положении. Прошло еще несколько часов, прежде чем она возвратилась в обычное сознание.

Майор Чедвик с большим интересом следил за происходящим. Когда моя дочь очнулась, он подошел к Махарши и сказал:

- Я здесь уже более десяти лет, но со мной никогда не происходило ничего подобного. А эта семилетняя девочка, похоже, вошла в самадхи вообще без каких-либо усилий. Как это возможно?

Махарши улыбнулся и ответил:

- С чего ты взял, что она младше тебя?

После этого случая дочь прониклась любовью к Махарши и очень привязалась к нему. Когда мы уезжали домой, она ему сказала:

- Ты мой отец. Я не поеду в Мадрас. Я останусь здесь, с тобой.

Махарши засмеялся:

- Нет, тебе нельзя здесь оставаться. Возвращайся домой со своим настоящим отцом. Пойди в школу, выучись, а потом сможешь прийти сюда - если захочешь.

Происшедшее в ашраме стало важным событием в жизни моей дочери. Несколько недель спустя я подслушал, как она кому-то рассказывала на кухне, что не бывает такого дня, когда она не вспоминала бы о случившемся. Но если бы вы спросили ее об этом событии, она ничего не ответила бы. Всякий раз, когда кто-то спрашивал ее: "Что произошло в тот день, когда ты вошла в транс перед Махарши?" - ее реакция была одной и той же: она начинала плакать. Даже мне она не могла объяснить или описать, что именно с ней было.

В другой раз я привел к Махарши пира, которого встретил в Мадрасе. Этот профессор, приобщившийся к религиозной жизни в результате внутреннего пробуждения, прибыл из Багдада в Индию потому, что ему вдруг захотелось увидеть, в каком состоянии познания пребывают настоящие индийские святые. Я убедил его поехать со мной к Махарши, ибо не мог представить лучшего примера индийского святого. В Тируваннамалае мы некоторое время посидели в зале, глядя на Шри Раману. Потом пир встал, поклонился и вышел. Когда я догнал его и спросил, почему он ушел так внезапно, тот ответил: "Я вдохнул аромат этого цветка сада индуизма. Теперь мне нет необходимости нюхать другие цветы - я удовлетворен и могу вернуться в Багдад".

Этот человек был джняни. За несколько минут, проведенных в обществе Махарши, он сумел убедиться в том, что цветок Джняны индуизма не отличается от высших состояний, достигаемых мусульманскими святыми.

Такие просветленные встречаются очень редко. За последние лет сорок я встречал тысячи садху, свами, гуру и других духовных людей. На Кумбхамелах я видел миллионы паломников; я побывал во многих индийских крупных ашрамах; я странствовал по Гималаям, встречаясь там с отшельниками; я общался с йогами, обладающими великими сиддхами; с людьми, которые могут левитировать. Но за все годы, прошедшие со времени обретения мною Самоосознания, мне довелось встретить всего двух человек, сумевших убедить меня в том, что они обрели полное просветление. Мусульманский пир был одним из них. Второго - сравнительно малоизвестного садху - я встретил на обочине дороги в Карнатаке.

Я ждал автобуса в заброшенном поселке возле Кришнагири - города, расположенного между Тируваннамалаем и Бангалором. Тут ко мне подошел человек чрезвычайно непрезентабельного вида. Одеждой ему служили грязные лохмотья, а его ноги были покрыты открытыми ранами, в которых копошились черви.

Я вызвался почистить ему раны и дать мазь, способствующую заживлению. Мое предложение его совершенно не заинтересовало: "Оставь червей в покое. Пусть себе завтракают".

Чтобы не оставлять его в таком жалком состоянии, я порвал на ленты свою накидку и забинтовал ему ноги чистой тканью. Мы попрощались, и он ушел в ближайший лес.

Я понял, что этот человек - джняни, В моей голове уже начали появляться праздные мысли о том, что за странная карма заставила его так пренебрегать своим телом, когда ко мне подошла женщина, продававшая в придорожной лавке лепешки. Она сказала: "Вам очень повезло, вы разговаривали с великим махатмои. Он живет в этом лесу, но почти никогда не показывается на людях. Из Бангалора приезжают люди, чтобы повидать его, но никто не может его найти, если он сам не захочет встретиться с кем-то. Я сижу здесь каждый день, но не видела его уже больше года. И прежде мне никогда не доводилось видеть, чтобы он подходил к совершенно чужому человеку и беседовал с ним".

Я несколько отклонился от своего повествования, но история с джняни-оборванцем иллюстрирует пару важных моментов, о которых мне хочется сказать. На первый я уже намекнул. Хотя многим людям случается непосредственно бросить взгляд на истинное "Я", полное и непрерывное его осознавание - явление крайне редкое. Я убедился в этом на личном опыте, повидав миллионы (без преувеличения) людей, придерживающихся того или иного духовного пути. Второй момент тоже важен, так как в нем отражено величие Махарши. Из этих троих людей (встретившихся мне после достижения Самоосознания), в которых я увидел истинных джняни, только Махарши двадцать четыре часа в сутки был доступен для всех, кто хотел его видеть. Садху из Кришнагири скрывался в лесу; мусульманский пир, остановившись в моем доме, сидел взаперти и отказывался встречаться с посетителями, желавшими его видеть. Из них троих только Махарши можно было легко найти и свободно подойти к нему. Об этом свидетельствуют и мои первые посещения (когда я два раза шел к нему после обеда). Он мог бы промолчать и позволить секретарю отослать меня обратно. Но он, чувствуя, что у меня есть неотложная потребность увидеть его, позволил мне войти и говорить о том, что меня волновало. Никому не возбранялось повидать его - даже незрелым людям, совершенно не вписывающимся в его окружение. Посетители и ученики могли находиться в его присутствии столько, сколько хотели, впитывая в себя столько его благодати, сколько могли вместить. Джняна сама по себе делала Махарши духовным гигантом, но его постоянная общедоступность придавала его величию дополнительный блеск.

Во время своих посещений Шри Раманашрама я сидел в зале с Махарши и слушал, как ученики обращаются к нему с вопросами и сомнениями. Иногда, если ответ мне был непонятен или не соответствовал моему личному опыту, я сам задавал вопрос. Годы, проведенные в военной академии, приучили меня не оставлять затронутого вопроса до тех пор, пока мне не станет все понятно. Этим же принципом я руководствовался и в отношении философского учения Махарши.

Например, однажды я услышал, как он сказал посетителю, что Сердце как духовный центр расположено в груди справа; именно оттуда исходят и туда возвращаются мысли о "Я". Это противоречило моему собственному опыту: во время моего первого посещения Шри Раманы Махарши, когда мое Сердце открылось и расцвело, я узнал, что оно не находится ни в теле, ни вне его. А когда во время второго визита это ощущение истинного "Я" стало непрерывным, я понял, что нельзя утверждать, будто Сердце может быть ограничено телом или пребывать в какой-то его части.

Я присоединился к обсуждению и спросил: "Почему Вы помещаете Сердце в правую сторону груди, тем самым ограничивая его? Для Сердца нет ни "левого", ни "правого", потому что оно не пребывает ни внутри, ни вне тела. Почему бы не сказать, что оно везде? Как можно ограничивать Истину каким-то местом в теле? Разве не правильнее сказать, что не Сердце находится в теле, а тело - в Сердце?" (Вопросы я задавал прямо и без смущения - этому меня тоже научила армия.)

Ответ меня полностью удовлетворил. Повернувшись ко мне, Махарши объяснил, что в подобных терминах он разговаривает только с теми, кто все еще отождествляет себя со своим телом:

- Когда я говорю, что "я" расположено в правой части тела, что чувство "я" связано с правой половиной грудной клетки, я адресую эту информацию тем людям, которые по-прежнему думают, будто являются телом. Им я говорю, что Сердце находится там. Но, строго говоря, неверно утверждать, будто "я" исходит из Сердца, расположенного в правой части груди, и что оно туда же возвращается. "Сердце" - иное название Реальности, и оно не находится ни внутри тела, ни вне его. По отношению к нему нет "внутреннего" и "внешнего", так как оно является единственной реальностью. Я не отождествляю Сердце ни с каким анатомическим органом, нервным сплетением или чем-либо еще. Но если человек видит себя как тело, если считает, что является телом, то ему нужно посоветовать найти в теле место, откуда возникает и куда уходит ощущение "я". Таким местом должно быть Сердце в правой стороне груди, потому что каждый человек, независимо от расы, религии и языка, на котором он разговаривает, говоря "я", указывает на правую сторону груди. Так делают во всем мире, поэтому именно это место можно считать местоположением Сердца. И внимательно наблюдая, откуда при пробуждении возникает мысль "я", а также проследив, куда она уходит при засыпании, можно заметить, что этим местом является правостороннее Сердце.

Мне нравилось разговаривать с Махарши, когда он был один (или хотя бы в не слишком многолюдном окружении), но такое случалось редко. Даже если я обращался к нему с вопросом, мне приходилось пользоваться услугами переводчика, так как я не настолько хорошо знал тамильский, чтобы вести философскую беседу.

Застать Махарши в спокойной обстановке было легче летом, когда стояла такая жара, что поток посетителей превращался в слабый ручеек. Как-то в мае (в разгар лета) мы сидели с Махарши всего лишь впятером. Одним из нас был Чедвик, который пошутил: "Бхагаван, мы ваши самые бедные ученики. Все, кому по карману отправиться в горы за прохладой, уже разъехались. Только мы, несчастные, остались".

Махарши засмеялся и сказал: "Да, оставаться здесь летом, никуда не уезжая, - настоящий тапас".

Иногда я сопровождал Махарши в его прогулках вокруг ашрама. Это позволяло мне вести с ним личную беседу и непосредственно наблюдать, как он относится к ученикам и служащим ашрама. Я видел его следящим за раздачей пищи - он хотел убедиться, что всем накладывают равные порции. Я видел, как он останавливал рабочих, которые, прервав свою работу, пытались простереться перед ним в поклоне. Во всем, что он делал, содержался урок для нас. Каждый его шаг был выражением его учения.

Махарши предпочитал работать с окружающими просто, без каких-либо драматических эффектов. В Раманашраме не было масштабных демонстраций могущества Махарши; просто сердца всех, кто общался с ним, постоянно наполнялись незримой, исходящей от него благодатью.

Хорошей иллюстрацией неявного, скрытого воздействия на нас Раманы Махарши является случай, свидетелем которого я был. Женщина принесла мертвого сына и положила бездыханное тело перед кушеткой Шри Раманы. Мальчик скоропостижно скончался от укуса змеи. Мать умоляла воскресить ее ребенка, но Махарши, казалось, не обращал на нее ни малейшего внимания и игнорировал ее просьбы. Через несколько часов комендант ашрама попросил ее унести труп ребенка. Однако на выходе из ашрама женщина встретила заклинателя змей, который сказал, что может заняться ее сыном. Он сделал что-то с рукой мальчика (в месте укуса), и тот сразу же стал проявлять признаки жизни - хотя и был мертв уже несколько часов. Ученики в ашраме отнесли это чудо на счет Махарши; они говорили: "Если джняни обращает внимание на проблему, она автоматически решается божественным вмешательством". Согласно этой теории, хотя Махарши внешне ничего не делал с ребенком, на внутреннем, бессознательном уровне то внимание, которое он уделил проблеме, стало причиной появления нужного человека в нужном месте. Сам Махарши, конечно, отрицал свою причастность к воскрешению. "Вот как?" - это вся его реакция на сообщение о том, что мальчик ожил.

Это было характерно для Махарши. Он никогда не совершал никаких чудес и даже отказывался признавать себя инициатором тех необычных явлений, которые происходили в его присутствии или благодаря вере учеников в него. Единственным чудом, которому он способствовал, являлось внутреннее преображение. Словом, взглядом, жестом или просто пребывая в безмолвной неподвижности, он успокаивал ум окружавших его людей и давал им возможность осознать, кем они в действительности являются. И нет чуда, больше этого.

В 1947 году британское правительство под давлением мусульман решило, что, прежде чем предоставить Индии независимость, ее надо разделить. Та часть страны, где мусульманское население составляет большинство, должна была стать Пакистаном; остальная территория оставалась Индией (но теперь уже новой - независимой). На северо-западе новая граница проходила с севера на юг, к востоку от Лахора. Это означало, что после намеченного на август провозглашения независимости моя семья должна была оказаться в Пакистане. В месяцы, предшествовавшие объявлению независимости, многие мусульмане эмигрировали из Индии в нарождающийся Пакистан. В то же время многие индусы, жившие на северо-западе, переселялись в Индию. В обоих религиозных общинах кипели страсти. Мусульмане нападали на индусов, пытающихся покинуть Пакистан, грабили их и даже убивали. Аналогичным образом индусы поступали с мусульманами, покидавшими Индию. Эскалация насилия достигла такого размаха, что мусульмане останавливали идущие из Пакистана поезда с индусами, выводили их из вагонов и расстреливали, а индусы нападали на поезда, идущие во встречном направлении, и тоже убивали пассажиров. Но я ничего об этом не знал, так как не читал газет и не слушал радио. В июле 1947 г. (за месяц до провозглашения независимости) ко мне подошел Дэвараджа Мудалиар и спросил, из какой части Пенджаба я родом. Когда я сказал, что из города, расположенного в двадцати милях к западу от Лахора, он сообщил мне о предстоящем отторжении этой территории от Индии и подчеркнул, что мой родительский дом окажется в Пакистане, Он спросил:

- Где сейчас находится твоя семья, твои родные?
- Насколько я знаю, - ответил я (так как мало общался с ними), - они по-прежнему дома, в городе. Никто из родственников не живет на той территории, которая будет Индией.
- Так почему ты не поедешь, чтобы перевезти их? Сейчас оставаться там опасно.

Он рассказал мне обо всех ужасах, которые там творятся, и настаивал на том, что я обязан позаботиться о семье и переправить ее в безопасное место. Он даже посоветовал привезти всех в Тируваннамалай. Но я сказал: "Нет, не поеду. Я не могу покинуть Махарши".

Это не было простой отговоркой: мои слова буквально отражали то, что я чувствовал. Мои отношения с Махарши достигли стадии, когда я влюбленно смотрел на него не отводя глаз и не мог сосредоточить мысли на поездке в другой конец страны (да еще и на неопределенное время).

В тот день мы сопровождали Махарши во время вечерней прогулки. Дэвараджа Мудалиар обратился к нему:

- Похоже, что семья Пунджи бедствует в Западном Пенджабе. А он не хочет туда ехать - будто его не интересует, останутся его близкие там или нет. Независимость будет провозглашена менее чем через месяц. Если он не поедет сейчас, потом может быть уже поздно.

Махарши согласился с тем, что мое место -рядом с семьей. Он сказал:

- Там, откуда ты родом, будет множество бед. Почему бы тебе туда не поехать и не вывезти оттуда свою семью?

Хотя это прозвучало как приказ, я продолжал артачиться. С того самого дня, когда Махарши показал мне, кто я есть, я испытывал по отношению к нему огромную любовь и привязанность. Я искренне чувствовал, что в мире нет никого более близкого мне, чем он. Я думал: "Я так благодарен этому человеку, который избавил меня от страхов, даровал мне свет, рассеявший в моем уме мрак, что я не могу поддерживать отношения с кем-либо помимо него". Я попытался объяснить свою позицию:

- Вся моя прежняя жизнь - просто сон. Мне приснилось, что у меня была жена и семья. Когда я встретил Вас, я проснулся, У меня больше нет семьи, у меня никого нет, кроме Вас.

Махарши на это ответил:

- Если ты знаешь, что твоя семья - просто сон, почему бы тебе во сне не позаботиться о ней? Приснившаяся работа много сил не отнимет.

Тогда я открыл основную причину своего нежелания ехать:

- Я слишком привязан к Вам, чтобы Вас оставить. Я Вас так люблю, что не могу оторвать от Вас глаз. Как мне уехать?
- Я всегда с тобой, где бы ты ни был, - произнес Махарши. Сказано это было таким тоном, что не оставалось сомнений - я должен ехать. Эти его слова благословляли меня на поездку и являются благословением до сих пор.

Я сразу же понял глубинный смысл утверждения Махарши. То "Я", которое является истинной природой моего Учителя, представляет собой и мою собственную внутреннюю реальность. Разве можно разлучиться с этим "Я"? Я, так же как Учитель, знал, что помимо этого высшего "Я" больше ничего не существует.

Пришлось согласиться с решением Махарши. Я склонился перед ним; первый и последний раз в своей жизни я в знак уважения, любви и благоговения коснулся его стоп. Обычно он не позволял делать этого, но тут был особый случай и Гуру мне не препятствовал. Прежде чем подняться, я собрал немного пыли у его стоп и положил в карман, чтобы хранить как священную реликвию. Я попросил у него благословения, так как чувствовал, что это наша последняя встреча; интуитивно я знал, что больше не увижу его.

Я покинул ашрам и отправился в Лахор. Ситуация там оказалась еще хуже, чем я ожидал. Толпы мусульман скандировали: "Смерть индусам! Смерть индусам!" Другие выкрикивали: "Пакистан достался нам легко - так нападем же на Индию, покорим ее! Завоюем ее с мечом в руке!"

Придя на станцию, я взял билет до своего родного города. Я занял место в полупустом вагоне, оставил в нем вещи и вышел на платформу утолить жажду в чайной. Удивленный малочисленностью пассажиров, я спросил у прохожего: "Что происходит? Почему поезд почти пустой?" Он объяснил:

- Индусы больше не ездят поездами. Они боятся, так как здесь их меньшинство. Очень многих железнодорожных пассажиров убили, так что индусы теперь сторонятся железной дороги.

В те дни, полные насилия, индусы и мусульмане ездили в разных вагонах - чтобы в случае чего можно было сообща постоять за себя. Облюбованный мною полупустой вагон был занят индусами. И тут я услышал внутренний голос; это был голос моего Учителя, который сказал:

- Иди и садись в мусульманский вагон. С тобой ничего не случится.

Эта идея казалась разумной, но я сомневался, смогу ли убедить своих попутчиков-мусульман в том, что являюсь одним из них. Мало того что я был одет по-другому, так еще на руке у меня красовалась очень заметная татуировка с символом ОМ. Я родился в семье брахманов, которые считали всех мусульман нечистыми, оскверненными употреблением говядины. Вхожими в наш дом были только индусы, и если кто-то хотел зайти, он должен был сначала показать свою руку. У всех местных индусов на руке было вытатуировано ОМ; у мусульман такой татуировки не было.

Я послушался внутреннего голоса и пересел в "мусульманский" вагон. Там никто не возражал и ни о чем меня не спрашивал. За городом поезд был остановлен, а все пассажиры из "индусских" вагонов - расстреляны. На меня же не обращали внимания, несмотря на то что мой внешний вид явно выдавал во мне (по крайней мере, мне так казалось) индуса.

На своей станции я сошел с поезда и направился к родительскому дому, который оказался запертым и забаррикадированным. Никто не отвечал на мой стук. В конце концов на крыше появился отец. Он спросил, кто я и чего мне надо.

- Я твой сын. Ты что, не видишь? Не узнаешь мой голос?

Он узнал меня и весьма удивился, так как прежде исполнение семейных обязанностей не стояло в числе моих приоритетов.

- Зачем ты приехал? - спросил он, все еще не веря своим глазам. - Пенджаб в огне. Индусов всюду убивают. И вообще, как ты приехал? Что, поезда еще ходят?
- Да, - ответил я, - поезда ходят. На поезде я и приехал.

Отец задумался, а потом сказал:

- В таком случае ты должен вывезти семью из Пенджаба и устроить всех где-то в Индии. Если поезда еще ходят, я достану для вас билеты.

На следующий день, снабженный билетами, я вывозил своих родственников, тридцать четыре человека, почти все женщины, из Западного Педжаба в Индию. Поезд, на котором мы покинули Лахор, был последним, проследовавшим по этому маршруту. С тех пор поезда никогда больше не пересекали границу.

Махарши отправил меня в Пенджаб, чтобы я исполнил свой долг. Для Махарши это было характерным поступком - он никогда не позволял ученикам пренебрегать семейными обязанностями. Он потребовал, чтобы я принял на себя ответственность за семью, и сказал: "Я всегда с тобой, где бы ты ни был". Когда я услышал эти слова, то поначалу воспринял их только в философском смысле. Я не думал, что физически тоже буду под его защитой. Но вышеописанный случай продемонстрировал это. Махарши указал мне, какое место занять в поезде. После расстрела всех пассажиров-индусов я еще больше двадцати часов находился среди мусульман, и никто меня не раскусил - несмотря на классические признаки индуса: проколотые уши и татуировку ОМ на руке. В обстановке полной анархии и смертельной опасности я без приключений вывез всех своих многочисленных родственников на последнем поезде, отправившемся из Лахора в Индию. После провозглашения независимости эта железнодорожная ветка стала международной и поезда по ней через границу уже не ходили. Я привез свою семью в Лакхнау, потому что там жил мой старый армейский друг, на которого я мог положиться. С его помощью я кое-как устроился. О моем возвращении к Махарши не могло быть и речи, так как я оказался единственным потенциальным работником. У беженцев из Пакистана в Индию отнималась вся собственность; даже женские украшения были отобраны. Мы прибыли в Индию, имея при себе практически только одежду, в которую были одеты, и мне пришлось кормить, одевать и снабжать всем необходимым эту немалую группу неимущих беженцев. Мне посчастливилось несколько лет слушать Махарши, и я сердцем проникся его словами, обращенными к семейным людям: "Пребывай в своем "Я" и исполняй мирские обязанности, оставаясь непривязанным к ним". В последующие годы мне представилась исключительная возможность применить эту философию на практике.

Чтобы содержать семью, мне приходилось работать день и ночь. Я всегда был крупным, сильным мужчиной; в школе я с успехом занимался спортивной борьбой. Но, даже несмотря на дарованную природой силу и выносливость, мне было нелегко удовлетворить нужды и запросы тридцати четырех иждивенцев, живущих чужаками в незнакомой земле. К тому же члены моей семьи не чувствовали себя обязанными экономить. В тех редких случаях, когда мне удавалось зайти домой, я видел там толпу женщин, жарящих горы пакор и занятых бесконечными чаепитиями. Помню, я почти еженедельно покупал для них двадцатилитровый бидон растительного масла.

Четырнадцатого апреля 1950-го года в 20:47, когда я шел по улице Лакхнау, мою грудь внезапно сжал такой сильный спазм, что я чуть не упал на землю. Я подумал, что это нечто вроде сердечного приступа. Спустя пару секунд я увидел, как люди указывают друг другу на большой метеор, пересекающий небо. Это был тот самый болид, который тысячи индийцев увидели в момент смерти Махарши. Многие говорили, что каким-то образом сразу восприняли метеор как сообщение: "Умер Махарши". Не могу сказать этого о себе - о смерти Учителя я узнал только на следующий день, из радионовостей.

Шри Пунджаджи

Прежде чем завершить повествование о своем духовном учителе, я должен рассказать еще об одном случае. Много лет спустя на берегу Ганга меня посетило сверхъестественное видение. Я увидел себя (то "я", которому предстояло стать X.В.Л. Пунджей) проходящим через долгий ряд воплощений. Я невероятно долго переходил из тела в тело, из одного вида жизни в другой. В разное время и в разных местах мне довелось быть растениями, животными, птицами, людьми. Передо мной разворачивались картины многих тысяч моих инкарнаций, и все это длилось миллионы лет. В конце концов я увидел, как принял свое нынешнее тело, а потом появился сияющий лик Шри Раманы Махарши. На этом видение завершилось. Появление Махарши положило конец нескончаемой череде рождений и смертей. После его вмешательства в мою жизнь то "я", которое, прежде чем стать Пунджей, столько раз воплощалось, освободилось от необходимости рождаться опять. Махарши уничтожил это низшее "я" одним-единственным взглядом.

Вся череда инкарнаций разворачивалась передо мной в реальном масштабе времени. То есть мне казалось, что прошли миллионы лет. Однако, вернувшись в нормальное состояние сознания, я понял, что все виденное заняло не более мгновения. Человек может увидеть во сне целую жизнь, но, пробудившись, понимает, что приснившиеся события нереальны, приснившиеся люди нереальны и мир, в котором он жил во сне, полностью нереален. Все это мгновенно осознается в момент пробуждения. Аналогичным образом, после осознания истинного "Я" пробужденному сразу становится очевидной иллюзорность времени, мира, в котором мы живем, и самой этой жизни.

В видении на берегу Ганга эта истина предстала передо мной очень ярко. Я видел, что все жизни, прожитые в сансаре, нереальны и что Махарши, показав мне мое истинное "Я", пробудил меня и избавил от этого кошмарного сновидения. Ныне, избавившись от нелепостей сансары и глядя на мир с единственно реальной точки зрения - глазами истинного "Я", - я могу сказать: "Ничто никогда не возникало; ничего никогда не происходило; есть только неизменное безграничное "Я"". Я говорю об этом на основании своего личного опыта и опыта всех тех, кто осознал высшее "Я".

Пару месяцев назад на одном из сатсангов, которые я проводил в Лакхнау, кто-то передал мне записку, которая заканчивалась словами: "Выражаю Вам свое почтение и смиренно склоняюсь перед Вами - перед тем, кто был учеником Раманы Махарши". Я не оставил этот пассаж без внимания:

- Почему вы пишете "был"? Пишите правильно! Употребляйте верную форму глаголов! Я есть его ученик! Он есть мой Учитель. Разве я могу отодвинуть его в прошлое? Для моего Учителя нет ни прошлого, ни будущего. Для него нет даже настоящего, потому что он поднялся над временем.

В 1947 году, когда я физически расставался с Махарши, он сказал мне: "Я всегда с тобой, где бы ты ни был". Он дал мне это обещание, и я чувствую, что оно исполнилось. Уже нет никакого Пунджи - есть только Пустота на том месте, где он был. И этой Пустотой является сияющее "Я" - "Я", которое есть моя реальность; "Я", которое есть мой Учитель; "Я", которое пообещало быть со мной повсюду. Когда я говорю, говорит не какой-то Пунджа; говорит то "Я", в котором говорит Махарши, - то "Я", которое пребывает в Сердце всех существ.

Я попытался объяснить это человеку, приславшему мне записку:

- "Кто я? Кто я?" Когда я говорю, я никогда не думаю, что это говорю я (Пунджа). Нет, говорит он - Учитель (Махарши). Если бы я вдруг решил, что к вам обращается человек по фамилии Пунджа, у меня не было бы права сидеть на этом месте, так как все слова, исходящие из моих уст, были бы ложью. В действительности говорит мой Учитель; говорит ваш Учитель. Это говорит ваше Сердце; ваше собственное "Я" обращается к вам. Здесь нет никого, кто бы претендовал на роль посредника. Нет никого, кто мог бы заявить, что некогда у него был учитель по имени Шри Рамана Махарши. Есть только Пустота, и в этой Пустоте говорит "Я", которое является (а не было) моим Учителем.

Сидя здесь, я знакомлю вас со своим Учителем и его учением. Учитель - он, а не я. Он есть ваше собственное "Я". Он учитель мира. Он был вам учителем и тогда, когда вы о нем не знали. Он уже присутствовал в вашем Сердце, улыбался и ждал вас. И теперь вас влечет к нему, а не ко мне. Я, Пунджа, вообще остаюсь за кадром.

Пунджа уже давно благополучно скончался, но Учитель живет вечно. Он пребывает в моем сердце в качестве моего бессмертного "Я". И помимо Него - этого сияющего "Я" - ничего нет.



ИндияБуддизмМистикаРелигияУчителяПрактикиРазное

.:: Вести из Сансары ::.



Загрузка...
 nervana.name


Твоя Йога Турбо-Суслик KrasaLand.ru Слова и Краски