Галина Востокова

ИММУНИТЕТ К НЕПРИКАЯННОСТИ

Рассказ



      

       Все началось с того, что я, уже засыпая, расслышала стеклянные звуки капающей воды. Встала, чтобы найти и закрыть несносный кран - но все они были плотно завинчены. И тогда мой взгляд случайно упал на пол в ванной. Темный кафель украшала лужица. Она ртутно поблескивала в хилых лучах уличного фонаря. В ту же секунду по ее центру ударила очередная капля. Серебристый блик всколыхнулся и замер до следующего удара. Я ткнула пальцем включатель и увидела на потолке мокрое пятно угрожающих размеров. Сон мгновенно улетучился. Что случилось в квартире номер восемь? Надо бежать, выяснять, принимать меры. Мамы, как обычно, дома нет. А если бы и была, что толку? Все равно меня послала бы. Я вытерла лужу, сунула под капель кастрюлю и, влезая в джинсы, пыталась представить верхних жильцов. Кажется, молодожены. Недавно обменялись с шумным семейством Антипкиных . Те любили по ночам выяснять отношения и при этом почему-то двигали тяжелую мебель. А эти, значит, будут нас заливать?
       Пока поднялась на два десятка ступенек, настроила себя воинственно. Скандалов терпеть не могу. Но ничего не поделаешь - придется воспитывать соседей... Теперь, в каникулы, возиться с подтеками на потолке? Алебастра нет, и неизвестно где добывать буду...
              Непримиримо нажала кнопку звонка и сама вздрогнула от его оглушительности в ночной тишине.
       Дверь распахнулась. Вид открывшего был до того смешон и растерян, что моя суровость, сотворенная на лестнице, расплылась в улыбку. Вода с тряпки в его руках ручейком бежала на ковровую дорожку в коридоре. На полу в ванной за его спиной вполне можно было разводить рыбью мелюзгу.
       - Протекло? Я знаю... Извините, пожалуйста! Вот... стараюсь ликвидировать... Проходите в комнату, садитесь, подождите... Я мигом.
       Но чего же ждать? Спросила еще тряпку - он показав на махровое полотенце: "Больше ничего подходящего". Полотенца было жаль, сбегала за своей, и мы дружно, всего один раз столкнувшись лбами, досуха вытерли кафель.
       Я хотела уйти. Он задержал.
       - Так глупо получилось. Понимаете, собрался, наконец, пол вымыть набрал воды, пошел за тряпкой, и тут телефон зазвонил. Ну и я, забыв про ведро, кинулся к нему. Споткнулся. Пол же был мокрый. Растянулся. Руку вот ссадил. Пока поднялся - телефон замолчал.
       - И не перезвонили?
       - Нет.
       - Обидно...
       - Да.
       - Может, руку перевязать?
       - Бестолку. Крови почти нет.
       Мне показалось, что душновато в квартире. От лужи? Нет. Кажется, о кухни паром тянет. Белье что ли кипятит?
       - Вы про газ не забыли?
       - Газ?! - он непонимающе посмотрел на меня, потом трахнул себя кулаком по лбу: - О, черт! Чайник давно выкипел! - кинулся на кухню, побулькал там, наверное, долил воды и поставил его заново.
       Ну а мне-то что? Я пошла к двери.
       - Понимаете, думал, пока пол протру, чайник закипит и завертелся. Хорошо - вы напомнили.
       Непривычно, когда на "вы" обращаются. Будто и не ко мне.
       - Вы уходите? Не уходите... Посидите у меня... Хоть немного?
       Я удивленно посмотрела на него: "Зачем?". Взгляд соседа был несчастным я заискивающим.
       - Чайник закипает. По чашечке чая. А?
       В порядке подхалимажа что ли? Боится - заставлю делать ремонт?
       - Не надо. Спасибо. Не волнуйтесь. Наверное, высохнет все. И следов не останется.
       - Да я не о потопе! Мне очень плохо... Нет, нет... Морально. И сколько минут вы сможете посидеть рядом, на столько меньше я буду мучиться. А-то хоть головой об стенку, - и он рванул ворот рубашки так, что пуговица отлетела. С мясом.
       - Но что случилось? Неприятности? - и я в первый раз подумала о его жене.
       - Жена от меня ушла.
       Тон его был трагичным, голос - убитым, вид - потерянным. Правда, плохо человеку.
       - Ну и что? От этого не умирают, - сказала я, потому что что-то сказать надо было.
       - Вы ничего не понимаете, - скорбно покачал он головой, но неважно, если у вас есть полчаса, пожалуйста, выпейте со мной чаю.
       Спать расхотелось давно. Отчитываться не перед кем - привыкла и разрешать и запрещать себе сама.
       - Ну хорошо.
       Действительно, тяжело человеку вдруг остаться одному, если неприкаянность для него в новинку. О! Ему бы мой жизненный опыт! И я его пожалела.
       - А у вас к чаю что-нибудь есть? Может, я принесу конфет?
       - Есть, все есть, Леночка.
       - Почему - Леночка? Меня Люсей зовут.
       - Неважно. Люся, так Люся, меня - Валентин.
       - А отчество?
       - Зачем? На службе я что ли?
       Ну, пусть - Валентин. Темноволосый, сухощавый, симпатичный.
       А впрочем, мне-то что?
       - Вот, Люсенька, пожалуйста, угощайся. В коробке "Красный мак"... Придвинь тарелку - я тебе кусочек торта положу...
       - Нет, нет, спасибо. Я не люблю сладкого.
       - Первый раз вижу девушку, которая отказывается от свежего торта.
       - Меня в детстве сладким перекормили.
       Подумал, наверное, что вот - избалованное чадо, которое с рождения мамочки-нянечки пичкали пирожными и ватрушками. Не буду же я ему рассказывать, как я ложилась спать на пустой желудок, а маман возвращаясь из ресторана с кем-нибудь из друзей, веселая, ароматная, нарядная, будила меня со словами: "Люська, проснись, я тебя покормлю". И совала мне, полусонной, несколько квадратиков шоколада, а на завтрак еще оставались "безе" или "эклер". И я шла в школу с противным ощущением жирной сладости. А мне хотелось просто супа. Или молока. А еще лучше бульона. С фрикадельками. Но за молоком маме надо было вставать спозаранку, для фрикаделек - мясо покупать и перекручивать. Зачем? Кем-то подаренный шоколад ничего не стоит, калориен и, главное, прост в употреблении.
       До сих пор у нас сладости не переводятся. Но я их не ем. Выросла, слава Богу. Сама себе могу сварить суп...
       - Пол так и не домыл. Сегодня уже не буду. Я немного суеверен. Что с начала не заладилось, то, по-моему, и делать не стоит.
       - Не такой уж он и грязный.
       - Лена каждый день мыла.
       - Вовсе не обязательно. Это летом… когда пыль. И все у вас хорошо, - сказала я, оглядывая комнату. Во-первых, чтобы увести разговор от темы "жена". Зачем царапать по больному? А во-вторых, потому что мне, и правда, здесь понравилось. Захотелось забраться с ногами на диван, под серый пушистый плед, и поболтать о разных разностях.
       - У вас книг много.
       - Ты любишь читать? А что именно?
       - Мне вое хорошие книга нравятся. Иногда очерк читаешь - не оторваться, а иногда - и от фантастики - тошнит.
       - И правда, - он посмотрел на меня, и кажется, в первый рае увидел.
       - А стихи ты случайно не сочиняешь?
       - С чего вы взяли?
       Так я и раскололась первому встречному-поперечному. Ну, допустим. Но кому какое дело? Учительнице по литературе как-то показала. Она говорит: "Не обольщайся, настроение чувствуется, но не больше". А настроение у меня бывает только двух видов. Или деловое, или грустное. Но при деловом не до поэзии. Значит, и стихи у меня получались только грустные. Например такие:

       В хрустальную даль журавли,
       курлыча печально, летали,
       но в дали тепла не нашли,
       и снова плач полон печали.
       Срывается крик журавлиный
       и падает в синюю даль.
       Искали, искали в долинах,
       а вот не нашли его. Жаль.

       - Да я просто так, наобум. Кто книги любит, почти все пишут или писали.
       - И вы тоже?
       - И я.
       - И сейчас пишете?
       - Специально - нет. Но иногда едешь в автобусе, и придет несколько строк в голову. Иногда записываю, если до стола их донесу. А коли забыл, значит, вовсе нестоящие.
       - Интересно.
       - Правда? - он воодушевился. - Если хотите, я почитаю,
       - Ой, наверное, поздно. Спать пора…
       Не хватало еще выдавливать из себя похвалу, которой его стихи, наверняка, не стоили.
       - Ну что ты... совсем не поздно. Еще десяток минут, - он уже доставая тетрадку. - Раз сказала, что интересно!
       Я вздохнула. Придется потерпеть.
       - Вот, нашел.

       Одиночество - никудышное состояние.
       Оно подходит лишь как наказание.
       Люди в толпе шумят, говорят,
       а сами только в себя глядят.

       Он выжидающе посмотрел на меня:
       - Шершавенько, да?
       - Есть немного. Может, "говорят" исправить на "галдят"? Будет поглаже.
       Хотя какая разница? Что в лоб, что по лбу. Он посмотрел в потолок, посмаковал строчку.
       - Пожалуй, и правда - лучше. Молодец, Люсенок, умница.
       Но я вовсе не растаяла от похвалы.
       - Техника очень неважная, но настроение чувствуется, - сказала я учительским тоном. - А... вы уверены, что одиночество - это всегда плохо?
       - Но как же иначе?
       - Очень просто. Помните? - Я напела: "... и ощутить сиротство как блаженство...". Значит, это еще как посмотреть. Никто не дергает, занимайся чем душе угодно...
       - Слушай, Люсенька, ты откуда такая взялась? Тебе сколько лет? На первый вопрос отвечать было глупо. На второй - можно.
       - Пятнадцать. А что?
       - Ничего.
       Он зевнул, и я за ним следом:
       - Ну, теперь, точно, спать пора. А если не получится - почитайте. Про страдания, да такие, чтоб почувствовать ерундовость своих. Иди наоборот - смешное, для отвлечения. Спокойной ночи.
       - И тебе приятных снов, Люсенька, приходи еще. Пожалуйста!
       Я улеглась в постель и стала думать о Валентине. Наверное, до женитьбы жил в большой, дружной семье. Потом тоже один не оставайся. И тут вдруг сваливается на него полная заброшенность. Трудно без подготовки. У меня иммунитет к неприкаянности с пяти лет вырабатывался, когда бабушка умерла, и я перешла из обычного детсада в круглосуточный. Там с нами на ночь оставалась нянечка - Мариша. Мучительница Мариша. Когда мы ей очень надоедали, она объявляла:
       - Внимание! Соревнование-молчанка!
       Мы должны были раскрыть рты пошире. И, естественно, замолкали. Кто-то тупо смотрел в стенку, кто-то придумывая сказки, кто-то втихаря доламывал игрушку. Марина спокойно читала, а мы голоса не подавали, рта не закрывали - ее боялись. Хочет - накажет, хочет - похвалит. Только помню сухость во рту, язык словно припухший -разговаривать уже и после милостивого разрешения не хотелось. А потом она рассаживала нас в рядок, и мы играли в колечко. На первые стульчики, поближе к яркому аквариуму, садились любимчики, и чем дальше в полумрак, к двери, тем замухрышнее были мм. Я сидела на предпоследнем стульчике. Хуже меня был лишь вечно сопливый Лешка. Если бы только замызганное, давно короткое платье! Я была еще и острижена под машинку. Потому что наши вшей. Не у меня одной. Но только моей маме оказалось легче остричь меня, чем возиться с керосином и ртутной мазью. "Фи, - сказала она, - зачем? Пусть Люськина голова отдыхает от волос". А я и не плакала.
       Надо - значит надо. Но Маришино колечко никогда не попадаю мне в руки. Она снимала его с пальца - тоненькое, с алым камушком, и оставляла в чьих-то ждущих ладошках-лодочках. А потом выходила на середину комнаты и кричала: "Ко мне колечко!". Соседи пытались удержать счастливчика. Но все твердо знали, что счастливчики сидят на первых стульчиках, и меня никто не караулил. А мне так хотелось потрогать алый камушек!
       Мной никто не любовался и не называл "ангелочком".
       Была в нашем маленьком семействе одна забавная история, которую мама любила рассказывать своим знакомым. Но сейчас мне она, много раз слышанная, кажется вовсе не такой веселой.
       В среду, к маминому сожалению, детей должны были разбирать из сада на ночь, а ей нужно было срочно куда-то уезжать, мы стояли на остановке, ждали трамвай, чтобы ехать к какой-то тете Тамаре, у которой я должна была перекантоваться до четверга. Вот стоим мы, стоим... и вдруг я чувствую, что мешает мне что-то.
       - Мама, я хочу в туалетную...
       - Потерпи!
       - Я очень хочу...
       - Я, может быть, тоже очень хочу, но терпли, и ты терпи!
       Тут подошел трамвай. Мы вошли. На следующей остановке - веселая компания. Мама отвернулась к окну и от меня отодвинулась, вроде я - лысая, в застиранном фланелевом халатике и драных колготках - сама по себе. А молодой, усатый стал с нею заговаривать:
       - Девушка-девушка... вы отчего такая серьезная да задумчивая?
       И так далее... Я молчала, молчала, потом придвинулась к душисто-шелковой маме и высказалась в ее защиту:
       - Во-первых, она - моя мама, а во-вторых, она не задумчивая, просто она терпит - в туалетную хочет...
       Вот и весь анекдот. Мама покраснела и выдернула меня из трамвая.
       До тетя Тамары мы шли пешком, и я не понимала, в чем опять провинилась. Это сейчас мне не нужна ничья ласка. Но просто жалко маленького заморыша, который жадно надеялся, что его, наконец, заметят, погладят. И жалко всех маленьких заморышей.
       Следующим вечером я нажарила побольше картошки и понесла Валентину. Может, голодный сидит? Но оказалось, что он по дороге купил фарш и уже жарил котлеты. Получился чудесный ужин. Потом я вымыла тарелки, он их вытер. Прикинули, чем заниматься дальше. У меня - невозможные задачки по физике. У Валентина - ненавистное оформление информационного стенда по работе. А я неплохо рисовала. А он был инженером, следовательно, физику знал. И мы быстренько от "обязаловки" отделались. Потом он, смешно копируя сотрудников, рассказывал о своем КБ, а я протирала стекла в "стенке" и подметала пол.
       Домашняя работа, к которой я привыкла. Мне иначе нельзя. Или все делать самой и делать хорошо или жить в хлеву. Самый хлопотный период был у мамы от моих пяти, когда не стало бабушки, до десяти, когда я уже научилась делать почти вое, и меня можно было оставить без присмотра на любой срок. Хуже всего было с ужинами. Обедала в "продленке". На вечер монеты выделялись. Но не в кафе же идти, а хлеб с маслом надоедал. Пришлось попросить у учительницы книгу "по которой можно суп сварить". Не сразу, конечно, но раза с пятого получился он не хуже, чем в продленке. И я туда вообще ходить перестала - шумно, тесно, скучно. Уж лучше дома.
       Дом. У нас есть все необходимое, но у Валентина это же необходимое домашнее, уютней. Может, из-за того, что палас побольше, диван помягче, телевизор чуть не вырвалось - поцветнее. Нет, просто цветной. Привыкла смотреть его - и на наш глядеть неохота. Избаловалась...
       Сначала Валентин случайно оговорился и вместо привычного уже "Люсенок" произнес: "Лисенок". На секунду замер, примеривая ко мне оговорку, и сам себе удивился. Как же я раньше не сообразил? Тебя только так и следует звать. Типичны! Лисенок!". И пошло: "Лисенок, не сочти за труд - пришей пуговицу… Лисенок, смотри, какие я тебе чудесные яблоки приволок!". А после всех необходимых дел мы садились: он в кресло, я - напротив, на диван, поджав ноги и завернувшись в чудесный серый плед, - разговаривали обо всем на свете.
       И однажды он сказав слова, которые я ему никогда не смогу простить:
       - Как тебе стукнет восемнадцать, я тебя в жены возьму. Пойдешь?
       я рассмеялась:
       - Ну что вы, Валентин, это так далеко и неправда.
       Но стала, вроде понарошку, примеривать себя к нашей совместной жизни и мысленно звать его "Валек". Господи, хоть бы он не заметил этого!..
       И не хочу, чтобы он чувствовал свою вину передо мною. Все оборвалось в считанные минуты. Я как обычно взлетала по лестница:
       - Валентин, вы пришли? С голоду не умираете? У меня блинчики с мясом обжариваются. Сейчас уже… я предупредить, чтобы аппетит не перебивали!..
       Прыгая через ступеньки вниз, посторонилась, чтобы не задеть хорошенькую черноглазую девушку с яркой заколкой в кудрях. Где-то видела ее раньше, но мало ли друзей у каждого из соседей!..
       Поднимаясь к Вальку через несколько минут с дымящимся блюдом, полным золотистых блинчиков, я предвкушала, как торжественно войду и под восхищенное "Ах!" поставлю на стол это чудо, это произведение кулинарного искусства.
       Увидев приоткрытую дверь восьмой квартиры, подумала: "Вот я - растяпа, забыла захлопнуть".
       Но, пока по инерции проходила три шага от вводной двери до комнаты, услышала прерывающийся от волнения голос Валентина:
       - Если б ты только знала… если бы ты могла знать, как я по тебе соскучился! Не понимаю, как я прожил и выжил!..
       Женский голос произносил одновременно:
       - Но я же пришла, я поняла... я никуда больше не исчезну.
       Зеркало на стене коридора отражало Ее, сидящую в кресле, и Его, на полу, уткнувшегося в Ее колени. Она гладила Валентина по волосам.
       Меня качнуло назад. Я неловко задела щетку, и она свалилась с полочки на подставку для обуви.
       - Люся! - окликнул Валентин. - Это ты?
       - Да... я не думала... вот... блинчики...
       - Ну заходи, я познакомлю тебя с женой. Лена, то, что дома порядок и я сытый-толстый - Люсина заслуга. Люсь, чего ты стоишь? Ставь на стол. Последний раз поужинаем. Больше не нужно будет мучиться с моей кормежкой.
       - Спасибо, девочка. Я ожидала застать полнейшее запустение, а тут, - она оглянулась, - даже мебель отполирована...
       - Ой, у меня же там газ горит. Вторая партия блинов поджаривается, подгорает, - озабоченно-вежливо соврала я, буркнула уже в дверях: "До свиданья", щелкнула замком.
       Спустилась к себе. Какая уж тут еда. Упала на кровать с одной мыслью - скорее бы прошло время, которое лечит. Захотелось шагнуть из окна какого-нибудь десятого этажа.
       Опять придется возводить крепость из шершавых кирпичиков независимости. Я ее строила, строила... Сколько лет! Как строила - помню. А вот как и куда она исчезла - не заметила...



 nervana.name
√ Библиотека


Загрузка...

Твоя Йога Книга для тех, кто хочет, готов и будет меняться KrasaLand.ru Слова и Краски